Слухи и настроения городских обывателей: между войной, политикой и повседневностью
На протяжении Первой мировой войны физиономию российских городов неоднократно перекашивало: сначала истеричными псевдопатриотическими манифестациями, организованными «союзниками» и полицией, затем продовольственными погромами, под конец страхом ожидавшейся революции. При этом постоянно менялась социально-демографическая структура городского населения: уход мужчин на фронт повысил активность женщин, которые заменяли своих мужей и братьев не только у станков, но и в кабинах трамваев, у прилавков магазинов и пр. Источником конфликтов стали запасные, которые вызывающе вели себя в публичных местах перед отправкой на фронт. С весны 1915 г. города наводнили беженцы, что обострило социально-экономическую ситуацию, а в отдельных регионах привело к росту эпидемий. Помимо ухудшения продовольственной ситуации, кризис городской повседневности проявлялся в недостатке топлива, перебоях в трамвайном движении, росте цен на квартиры. Однако в психологическом отношении чуть ли не самым тяжелым оказался информационный кризис — в условиях военной цензуры, получившей право не пропускать сообщения как на политические, так и на острые экономические темы, обыватели плохо представляли себе объективную ситуацию в империи, вследствие чего распространялись всевозможные конспирологические версии о кознях тайных темных сил. Современники переставали верить газетам и учились читать между строк. Так, в сентябре 1914 г. В. А. Городцов учил директора Исторического музея в Москве князя Н. С. Щербатова правильно читать газеты: «Читайте между строк. Если бы мы двигались вперед, мы занимали бы города, и об этих фактах сейчас сообщалось бы. Таких сообщений нет… Писали, что немцы перешли в наступление; о прекращении этого наступления ни разу не говорилось; значит, оно продолжается, а если это так, то, по моему расчету, немецкие передовые отряды должны быть уже недалеко от Варшавы»[1160]. Недоверие к газетам порождало страх и слухи: «Страх всегдашний спутник неправды» — процитировал У. Шекспира В. А. Городцов[1161].
Вряд ли можно полностью согласиться с позицией канадской исследовательницы Корин Годэн, считающей, что «слухи порождались не недостатком информации и не особенной доверчивостью малограмотных слоев, а самой войной»[1162]. Действительно, война как время экстремальной повседневности создавала особенную эмоциональную обстановку, способствовавшую зарождению и распространению слухов вне зависимости от информационной политики государства, но в условиях недостатка официальных сведений, падения доверия к подцензурной печати для них формировалась исключительно благодатная почва. Главным образом это справедливо для городской письменной среды, в меньшей степени — для устной деревенской. Но следует учитывать значение информации, поступавшей из городов в деревни: городские слухи производили особенное впечатление на сельских жителей, поднимая еще выше градус абсурда.
Следует заметить, что официально предварительной цензуры в России не было, она была отменена Временными правилами о печати (указами Николая II Сенату в ноябре 1905-го — апреле 1906 г.), цензурные комитеты были переименованы в комитеты по делам печати, однако давление на прессу сохранялось. Штрафами, конфискациями тиражей и арестами редакторов и издателей власти сохраняли контроль за периодикой. За 1913 г. было закрыто 20 газет[1163]. Начало войны также сопровождалось закрытием периодических изданий. 20 июля 1914 г. было введено «Временное положение о военной цензуре», предусматривавшее предварительный просмотр всех произведений печати в местах военных действий и «частично» вне их, при этом цензурные обязанности возлагались на военные власти. Последнее обстоятельство вызывало возмущение Совета министров, который, обвиняя Ставку в том, что она не справляется со своими обязанностями и пропускает крамольные публикации, летом — осенью 1915 г. обсуждал возможности по ужесточению цензурных правил. Однако то, что властям казалось недостаточным, в обществе, наоборот, воспринималось в качестве перегибов. З. Н. Гиппиус считала, что с началом войны цензура в России стала строже, чем во времена Николая I: «У нас цензура сейчас — хуже николаевской раз в пять. Не „военная“ — общая. Напечатанное месяц тому назад — перепечатать уже нельзя. Рассказы из детской жизни цензурует генерал Дракке… Очень этичен и строг»[1164].
Цензура проявлялась не только в запрещении публикации военных сведений и политических статей оппозиционной направленности или замалчивании негативных фактов внутренней жизни, но и в навязчивой патриотической пропаганде, которая со временем все больше и больше раздражала обывателей. Музыковед-историк Н. Ф. Финдейзен записал в дневнике 13 июня 1915 г., когда в обществе распространялись слухи о «великом отступлении»: «Начинается обычное лганье. Всякий неуспех выставляется в розовом свете. О главном замалчивают. Снова печать сведена на роли гимновоспевательницы. Скучно, тошно, больно»[1165].
Контроль за печатью усиливался по мере ухудшения общественно-политической ситуации в стране, и в марте 1916 г. Дума пошла на утверждение законопроекта о военной цензуре на всей территории империи. Белые полосы вырезанных колонок в газетах стали характерной особенностью российской прессы. В этих условиях устная коммуникация оставалась единственным способом обмена информацией на актуальные политические темы, однако если наиболее абсурдные сведения игнорировались и отфильтровывались рационально мыслящими современниками, то та информация, которая, по мнению обывателей, соответствовала фактам и сложившимся представлениям о ситуации в стране, становилась достоянием письменного текста. Не случайно многие газеты заводили у себя рубрику «Слухи и вести».
Со временем слухи образовывали тематические группы и складывались в нарративы. В некоторых случаях превращались даже в мифемы, формируя целостный образ верховной власти. В. В. Кабанов считал, что слухи обречены играть важную информационно-коммуникативную роль в обществе, где нет свободы печатного слова: «В обществе, где нет гласности, слухи становятся обязательным, непременнейшим фактом общественной жизни. Они необычайно активно распространяются и нередко переходят в мифы»[1166]. При этих условиях историк считал слухи «объективной стихийной неизбежностью».
Разная степень достоверности информации подводит к проблеме классификации слухов. Одним из первых напрашивается деление их на достоверные и недостоверные. Вместе с тем такое противопоставление во многом лишено практического смысла для исследователя массового сознания, так как в восприятии современников достоверным могло казаться то, что современный историк отнесет на счет безусловной выдумки. При этом зачастую именно «недостоверные» слухи становились стимулами социальных действий, производили больше эмоциональной и политической энергии. Таким образом, связь с фактом слабо коррелирует с социально-политической значимостью слуха.
В. В. Кабанов, изучая слухи как источник информации, употребил в качестве одного из вариантов их классификации деление на «пессимистические» и «оптимистические», выполняющие разные социальные функции в зависимости от вызываемой ими эмоциональной реакции[1167]. В качестве других вариантов классификации предлагалось деление на «сбывшиеся» и «несбывшиеся», слухи как причины и катализатор событий, «слухи-формулы», передававшие массовое представление о функционировании какого-то явления, «слухи-легенды», оставшиеся в исторической памяти народа. Все это указывает на многофункциональную роль слухов в обществе, наличие в пространстве слухов собственной морфологической структуры: некоторые из них привязаны к конкретному событию, являются реакцией на него определенной группы лиц. К такого рода слухам можно отнести дезинформацию, запущенные журналистами «газетные утки». Отличительной характеристикой подобной группы является их узкая «специализация». Как правило, они не получают широкого распространения в обществе и долго не живут, теряя актуальность по прошествии некоторого времени. В годы войны дезинформация нередко приобретала тактический характер, путая планы противника. В прифронтовой зоне немцы практиковали разбрасывание с аэропланов листовок с текстами, способными подорвать боевой дух солдат. В частности, в листовках говорилось о предательстве внутри офицерского корпуса. Были случаи, когда таким образом немцы заранее сообщали русским солдатам о местах их дальнейшей дислокации. Понимая роль дезинформации, ее использовало и русское офицерство. Так, в своих мемуарах полковник П. А. Половцов рассказал, как в 1916 г. от лица командующего германской 8‐й кавалерийской дивизией Эберхарда Шметтова он отправил телеграмму с целью недопущения сокращения казачьей конницы. Командующий якобы радовался сокращению русской кавалерии. Текст перехваченной телеграммы был доведен до государя, и поэтому он якобы отказался подписать соответствующий приказ[1168]. Вне зависимости от истинных причин сохранения кавалерии ясно, что Половцов понимал важность слухов в военно-политических делах. Хотя подобного рода информация, имевшая узколокальный характер, обычно была мало актуальна в тылу, когда речь заходила о дискредитации верховной власти, ее значимость для широких слоев населения резко возрастала. В этом случае повышалась универсальность слуха, он мог использоваться не по прямому назначению, а в качестве общей когнитивной схемы, объяснявшей те или иные события. Часто в основе подобных когнитивных слухов лежали фольклорные, религиозно-мифические или конспирологические мотивы. Как правило, автором подобного рода слухов был сам народ.
Вопрос об источниках слухов был актуален для современников, сохраняет он актуальность и для современных исследователей. Так, например, Ф. А. Гайда ответственной за распространение слухов называет либеральную прессу, с чем соглашается О. Р. Айрапетов[1169]. Едва ли это мнение можно признать обоснованным. В данном случае идеологические взгляды историков затмевают критический анализ источников: в условиях цензурной политики властей и правая, и центристская, и левая печать вынужденно обращалась к малодостоверным, устным источникам информации, заводя на своих страницах колонки под названием «слухи». Что же касается масштабов и степени скандальности публикуемых материалов, то, вероятно, либеральная пресса в этом плане уступит место неофициальным социалистическим изданиям, а также черносотенным газетам, которые в неприкрытой форме занимались юдо- и германофобской пропагандой, разжигая ненависть среди российских подданных. Одно из первых обвинений в адрес либеральной прессы о распространении слухов с целью дестабилизации внутренней обстановки принадлежит черносотенной «Земщине», которая 23 июля 1914 г. отругала либеральные издания за публикацию недостоверной информации о грядущей отставке министра внутренних дел Н. А. Маклакова, неоднократно выступавшего за роспуск Государственной думы. Те слухи были вызваны иллюзиями о наступившем после начала войны единении власти и общества, что предполагало удаление наиболее одиозных министров. В сентябре 1915 г., после отказа царя идти на диалог с Прогрессивным блоком и прерывания сессии Думы, уже сама «Земщина» распространяла слух о скором введении в России предварительной политической цензуры, объясняя это тем, что «нельзя не понимать того страшного вреда, который причиняет печать, захваченная жидами»[1170]. Подобные заявления на страницах газеты, субсидировавшейся из «рептильного фонда» МВД[1171] и позиционировавшей себя в качестве патриотической, только дискредитировали верховную власть и монархическое движение, которое к концу 1916 г. оказалось в тяжелом кризисе. На секретном заседании Совета министров 16 августа 1915 г. министр внутренних дел кн. Н. Б. Щербатов и государственный контролер П. А. Харитонов признавали, что «„Земщина“ и „Русское Знамя“ вредят не меньше разных „Дней“, „Ранних Утр“ и т. п. органов»[1172]. Министр иностранных дел С. Д. Сазонов крайне вредными считал суворинские «Новое» и «Вечернее время», предлагая их «прихлопнуть», однако Харитонов сообщал, что эти две газеты «неприкасаемые», так как находятся под особым покровительством Ставки. Главноуправляющий землеустройством и земледелием А. В. Кривошеин предлагал нанести удар по желтой прессе: петроградской и московской «Копейкам»[1173]. В августе 1915 г. во время всеподданнейшего доклада А. В. Кривошеина император «выражал неудовольствие по поводу резкого тона газет и вмешательства их в неподлежащие сферы»[1174]. Как следствие, министры обсуждали закрытие крайне правых и крайне левых газет с целью устрашения издателей, а также возможности по ужесточению цензуры, игнорируя тот факт, что именно последняя подстегивала фантазию газетчиков. Не желая допускать независимость «четвертой ветви власти», министры обвиняли всю прессу в «распространении слухов в заведомо агитационных целях». «Особенно надо обратить внимание на статьи, которыми в обществе возбуждаются неосновательные надежды и ожидания. Здесь вранье с расчетом — оповестить, а потом свалить на правительство или, еще хуже, на влияния», — возмущался министр юстиции А. А. Хвостов[1175].
Если провокационные слухи распускались черносотенными изданиями в целях борьбы с «внутренним врагом», то либеральная пресса в большей степени оказывалась заложницей цензурных запретов и собственных иллюзий на то, что власти в конце концов пойдут навстречу обществу. Однако следует признать, что периодическая печать в целом создавала для читателей гнетущую психологическую атмосферу. Историк и издатель С. П. Мельгунов, тесно сотрудничавший с газетой «Русские ведомости», во время выступления в московском обществе деятелей периодической печати 28 февраля 1916 г. говорил: «Наша печать за самым малым исключением повинна в тяжком грехе распространения тенденциозных сведений, нервирующих русское общество, культивирующих напряженную атмосферу шовинистической вражды, при которой теряется самообладание и способность критически относиться к окружающим явлениям»[1176]. Тем не менее, изучая общественное сознание указанного периода, нельзя не отметить, что вся пресса в совокупности публиковала лишь малую толику тех слухов, которые блуждали на рынках, в очередях, в трамваях, пересказывались в светских салонах. Поэтому считать даже желтую прессу главной «фабрикой слухов» будет большой ошибкой.
В Государственной думе любители кулуарных пересудов встречались во всех партиях. Известно, что монархист В. М. Пуришкевич вносил собственную лепту в дискредитацию правительства не только обсуждением политических сплетен, но и оформлением их в стихотворную форму с последующим чтением крамольных строк своим знакомым. Так, например, в сентябре 1916 г. после известия о назначении А. Д. Протопопова министром внутренних дел он прочитал в стенах Думы стихотворение собственного сочинения «Штюрмерия»:
Д. И. Стогов, И. С. Розенталь указывают на роль светских, в первую очередь правомонархических, салонов в распространении слухов[1178]. Л. А. Тихомиров причислял к «правящим силам» Императорский яхт-клуб, ставя его выше правительства и Думы, подчеркивая его влияние «в придворных сферах»[1179]. Министерство внутренних дел интересовалось содержанием «клубных разговоров», хотя последние и характеризовались информаторами как басни[1180]. Однако следует учитывать специфику аристократических сплетен, которые редко становились достоянием широких народных слоев. Б. И. Колоницкий, разбирая различные версии о «фабрике слухов», которую относили на счет германской пропаганды, правой, либеральной или революционной агитации, отмечает «горизонтальный», а не «вертикальный» характер их распространения, а также обращает внимание на сближение «народного» и «элитарного» пространства слухов в годы мировой войны[1181]. Обычно сторонники конспирологической интерпретации слухов в качестве аргумента указывают на невероятно быстрое их распространение, в чем усматривают хорошо организованную работу агитаторов. Вместе с тем очевидно, что, несмотря на агитационную работу, слух лишь в том случае будет подхвачен широкими слоями, если будет соответствовать образам и представлениям масс. В этом случае наиболее жизнеспособными оказываются не искусственные пропагандистско-диверсионные слухи, а те, которые возникли внутри массового сознания. При этом есть рациональное объяснение невероятной скорости распространения актуальной информации. В. В. Кабанов связал ее со свойствами математических чисел, ссылаясь на Я. И. Перельмана, доказавшего, что провинциальный 50-тысячный город может узнать свежую новость в течение 1–2,5 часов[1182].
Помимо коммуникативной функции, массовые слухи обладали еще одним характерным свойством — прогностицизмом. Случалось, что слух о чем-то предвосхищал само событие. Учитывая, что природа массовых слухов была связана с некими формами коллективного бессознательного, основывалась на архетипическом уровне мышления, массовое сознание в слухах продуцировало вытекавшие из логики современных событий вероятные варианты развития. В этом проявлялась способность массового сознания интуитивно предугадывать будущее. Вместе с тем отрицать влияние массовых слухов на развивающиеся события тоже нельзя. Как будет показано в дальнейшем, власти реагировали на слухи, порой совершенно абсурдные, и, пытаясь предотвратить предсказанные в них события, сами того не желая, приближали их. Тем самым реализовывался упоминавшийся принцип «самоисполняющегося пророчества».
Несостоятельность попыток конспирологическо-политтехнологической интерпретации происхождения и влияния слухов демонстрируется вариативностью когнитивных моделей, разных для тех или иных социальных слоев, для города и деревни. Вместе с тем в этих моделях обнаруживаются и общие черты. Чаще всего общими для деревенской и городской среды являлись слухи как когнитивные модели, направленные на поиск виновных. Один из самых распространенных мотивов слухов в годы Первой мировой войны — это предательство. Причем если Генеральный штаб способствовал распространению информации о деятельности шпионов в России, то в народе ходили слухи о шпионах среди высшего командного состава армии, а также в правительстве. Типичным было обвинение правительства в сознательном провоцировании революции с целью либо перехода к реакции, либо, в зависимости от периода распространения, заключения сепаратного мира. Подобная когнитивная схема применялась представителями разных социальных групп. В период рабочих беспорядков июня — июля 1914 г. в Петербурге вину за их разгар горожане возлагали на товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского[1183]; весной 1915 г., когда начинается кризис снабжения городов, растет социальная напряженность, виновным уже назначается министр внутренних дел Н. А. Маклаков: «Шингарев выразил убеждение, что Маклаков занимается провокацией, стараясь вызвать недовольства и беспорядки, чтобы построить свою карьеру на подавлении их. Я сам почти уверен, что это так», — писал в своем дневнике петроградский городской голова И. И. Толстой[1184]; в феврале 1917 г. распространяется слух о том, что февральские события — это продуманная провокация нового министра внутренних дел А. Д. Протопопова, который заблаговременно расставил на крышах пулеметы с целью расстрела манифестантов. Живучесть подобной когнитивной схемы кроется, по-видимому, в психологии обывателей, точнее — в человеческом страхе перед предательством. В эпоху смуты, когда рушатся системные основы общества, обыватель, теряя почву под ногами, опасаясь удара в спину, впитывает в себя всевозможные конспирологические теории. Поэтому изучение слухов должно идти одновременно с изучением массовых настроений обывателей, учитывать наиболее резонансные общественно-политические события и их восприятие массовым сознанием. За июль 1914-го — февраль 1917 г. мы можем выделить несколько хронологических отрезков, когда наиболее заметно менялись массовые настроения городских обывателей: период мобилизации и первых боев в Галиции и Восточной Пруссии (июль — сентябрь 1914 г.), во время которого в прессе доминировали оптимистические слухи о военных победах русской армии, надежды на скорую победу (при сохранении тем не менее значимой доли пессимистических слухов, вытекавших из неприятия войны народом); октябрь 1914-го — лето 1915 г. — период распространения пессимистических настроений, массовой шпиономании, осознание затяжного характера войны; осень 1915-го — весна 1916 г. — время усиления предчувствий внутриполитической катастрофы; лето 1916 г. — короткий промежуток надежд, связанных с Брусиловским наступлением; осень 1916-го — зима 1917 г. — предчувствие надвигающейся революции. В целом вектор массовых настроений был обращен в сторону постепенной иррационализации. Вместе с тем на каждом отрезке обнаруживается целый букет иногда взаимоисключающих эмоций и представлений, динамику массовых настроений нельзя описать однолинейной кривой, хотя на каждом из этапов можно выделить доминирующую эмоцию, настроение.
В городской среде понимание причин войны было иным, нежели в деревенской. Уже отмечалось, что среди крестьян ходили фольклорные версии мирового конфликта, объяснявшие его то неудачным сватовством, то проигрышем в карты, продажей России за бочку золота либо и вовсе апокалиптическими версиями об антихристовых намерениях царя истребить весь народ. Однако и среди аристократии были свои иррациональные слухи, объяснявшиеся значимостью мистических настроений. Так, в окружении Анны Вырубовой были уверены, что война началась из‐за того, что Распутин, на которого в июне было совершено покушение, отсутствовал в Петербурге, иначе бог вдохновил бы его на предотвращение конфликта. «Скептики» по этому поводу возмущались: «Только посмотрите, от чего зависит судьба империй. Шлюха в силу личных мотивов мстит грязному мужику, и царь всея Руси сразу теряет голову. И вот, пожалуйста, весь мир охвачен огнем»[1185].
В Департамент полиции поступали сведения об отправлявшихся в армию письмах, в которых ответственность за развязывание войны возлагалась на главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Как правило, в них разыгрывалась понятная народу карта доброго царя и обманувшего его злого окружения. Иногда эти письма составлялись от имени самого государя. В одном из таких царских обращений в 1914 г. говорилось следующее: «Солдаты! В самых трудных минутах своей жизни обращается к вам, солдатам, ваш царь. Возникла сия несчастная война против воли моей: она вызвана интригами великого князя Николая Николаевича и его сторонников, желающих устранить меня, дабы ему самому занять Престол. Ни под каким видом я не согласился бы на объявление сей войны, зная наперед ее печальный для матушки России исход; но коварный мой родственник и вероломные генералы мешают мне в употреблении данной мне Богом власти, и, опасаясь за свою жизнь, я принужден выполнять все то, что требуют от меня. Солдаты, отказывайтесь повиноваться вашим вероломным генералам, обращайте оружие на всех, кто угрожает жизни и свободе вашего царя, безопасности и прочности дорогой Родины. Несчастный ваш царь Николай II»[1186]. Джунковский полагал, что это письмо являлось примером немецкой пропаганды, которая разбрасывалась с аэропланов в прифронтовой полосе. Однако недоверие к великому князю Николаю Николаевичу испытывали и российские элиты.
Как уже отмечалось, период мобилизации оставил у современников неоднозначные впечатления. Вопреки официальным сообщениям прессы о всеобщем ликовании и патриотическом подъеме обыватели в частной переписке делились друг с другом совершенно иными наблюдениями, обвиняя прессу в искажении фактов, рисуя противоположные картины всеобщего горя, охватившего простых людей[1187]. Другие находили объяснение изменившейся социально-психологической обстановке во временном прекращении продажи питей: «Народ в дни мобилизации не пил, т. е. ему не давали пить, и это есть результат того спокойствия и серьезности, какие мы наблюдали в настоящую войну»[1188]. При этом определенные круги политиков, интеллигенции, поддавшейся на патриотическую пропаганду, вызывали осуждение у критически мыслящих современников: «Конечно, Вильгельм II не заслуживает снисхождения, но ведь от этого и наша патриотическая вакханалия не становится „приемлемее“ и приличнее»[1189].
Все это угнетало сознание определенной части общественности, создавая тягостное ощущение захватывающей все области лжи: «И сколько сейчас разлито вокруг отчаяннейшей лжи. Всюду ложь под самыми благовидными предлогами, — и в обществе, и в печати, и где хочешь. Ложь благонамеренная, с которой очень трудно бороться. С одной стороны, для возбуждения энтузиазма в массах, выставлены лживые девизы, с другой — тщательно прикрываются все большие и малые недостатки государственного механизма, и выходит, действительно, как будто война представляется достаточно стройной картиной борьбы за право, свободу и цивилизацию»[1190].
Вместе с тем образованные слои оказались в большей степени подвержены пропаганде, чем малограмотное крестьянство. В перлюстрированной корреспонденции лета — осени 1914 г. встречаются высказывания, как будто переписанные из центральных газет. Общей уверенностью было, что война не может продлиться долго по экономическим причинам. Некий наивный москвич писал 31 июля 1914 г.: «Война, конечно, не может продолжаться долго, так как через три месяца будет мировой крах и Германия закричит „караул“»[1191]. Успехи русской армии в Галиции подкрепляли уверенность обывателей в верности данных прогнозов, однако неудача в Восточной Пруссии, наоборот, вселяла в сердца патриотов беспокойство. Вместе с тем, пересказывая содержание газет, обыватели успокаивали друг друга, приводя чисто рационалистические доказательства скорого окончания войны. В декабре 1914 г. надежда на скорый исход мирового конфликта еще сохранялась, но уверенности в безусловной победе союзников поубавилось, что в письмах стало синтаксически выражаться использованием конструкции «либо — либо»: «Война не может продолжаться дольше чем 4–5 месяцев. По вычислениям статистиков шестимесячная европейская война принесет Европе чистого убытка 52 млрд рублей. Продолжать ее дольше чем 10 месяцев при таких условиях нельзя. Через 4–5 месяцев либо Германия будет разбита, либо создастся для всех держав безвыходный тупик, который придется разрешить миром»[1192].
Очень скоро обыватели столкнулись с противоречием официальных и неофициальных сведений о войне. Печать молчала об истинном положении дел в Восточной Пруссии, однако раненые воины распространяли информацию, угнетавшую современников. В этом случае оставалось либо не верить подцензурной печати, либо сведения о неудачах русских войск относить на счет происков вражеских агентов. Часть населения выбирала второй вариант, и параллельно распространявшимся слухам о военных неудачах множились слухи о массированной германской пропаганде и еврейской агитации. У некоторых подобные иллюзии, нежелание мириться с очевидным сохранялись и в январе 1915 г.: «Несмотря на постоянные, время от времени повторяющиеся слухи о некоторых неуспехах у нас, я в самом оптимистическом настроении, так как убежден, что это дело немецких рук и евреев, которые пользуются всем, чтобы поселить в обществе неуверенность в конечном исходе кампании»[1193].
Впрочем, когда в мае 1915 г. начинается массовое «великое отступление» русской армии, оценка «некоторых неуспехов» меняется. Однако, даже не сомневаясь в благоприятном окончании войны, очень многие представители образованных слоев начинали задумываться, что же она привнесет во внутреннее устройство России. Представители социал-демократии, особенно большевики-пораженцы, опасались, что победа в войне может вызвать реакцию во внутренней политике. Другие весьма аргументированно возражали, имея в виду подъем народного духа и свободолюбия, ссылаясь на опыт 1812 г., приведший к возникновению движения декабристов. Представитель университетских кругов писал своему знакомому-оппоненту в ноябре 1914 г.: «Всякая революция вызывает контрреволюцию. Война окончится и крестьянство сдвинется с места психически, внутренне. Раненые, убитые, изувеченные — все это оставит след. Наконец, крестьянин чувствует, что это он „спас родину“, что это он завоевал новую землю. Отсюда идея награды, психическое „право на награду“, компенсации. И если крестьянину ничего не дадут, то он начнет требовать… И это понятно. Поговорите с ранеными солдатами и вы увидите (я с ними лежал в больнице две недели и видел их сотни), что у всех живет одно убеждение, что эта война, подобно японской, даст что-то новое… И к интеллигенции, пролетариату еще прибавится крестьянство. Чего-же при этих условиях бояться реакции?»[1194] Житель Ярославля в декабре 1914 г. также не сомневался в революции в России, которая, по его мнению, должна была произойти несмотря на итоги мирового конфликта: «Должен тебе сообщить новость, которая тебе, вероятно, не пришла бы в голову: когда кончится война, в России непременно будет большая революция. Дядя не хочет дождаться ее и думает уехать сейчас же по окончании войны. Я, конечно, поеду с ним. Правительство слишком угнетало и обманывало народ. С самого начала войны продажа алкоголя совершенно запрещена, что тоже много способствует революции. Дядя боится, что рабочие восстанут против своего начальства»[1195]. Впрочем, более прозорливым современникам еще летом 1914 г. революция казалась неизбежной при любом исходе войны, которая ее лишь оттягивала: «Нужно быть готовым к революции или к крайне, во всяком случае, интенсивному противоправительственному движению, каковыми бы ни были результаты войны», — говорил петербургский голова И. И. Толстой 27 августа 1914 г. собравшимся у него дома «общественным деятелям»[1196].
Условно тех, кто верил в революционную угрозу после войны, можно представить двумя группами. Первые, преимущественно представители либеральных кругов, считали, как и Толстой, что любое окончание войны всколыхнет народные массы и вызовет революционное брожение, для противодействия которому властям придется пойти на уступки общественным силам. Другие — как правило, представители консервативных кругов — считали, что лишь поражение в войне таит в себе опасность революции, так как победа приведет к сплочению власти и общества. В октябре 1914 г. протоиерей И. Восторгов писал архиепископу Антонию в Харьков: «Если не будет победы, нас ждут ужасы новой революции»[1197]. Позиция консерваторов демонстрировала плохое знание массовой психологии, впрочем, по мере развития событий в тылу и на фронте пессимистические прогнозы охватывали все более широкие слои общества.
Тем не менее до сентября 1914 г. в целом пресса фиксировала преобладание оптимистических настроений в обществе. 16 августа в статье «Настроение Петербурга» корреспондент «Петербургского листка» писал: «Последние наши успехи в Восточной Пруссии сильно отразились на настроении столицы: на скачках, на островах и в ресторанах масса публики, оживилась торговля в Гостином и Пассажах, воспрянули духом и биржевые тузы»[1198]. Вместе с тем в августе появились первые тревожные упоминания о стремлении немецкой партии при дворе заключить сепаратный мир[1199]. Период эйфории отдельных городских слоев закончился осенью 1914 г. Хотя в своей массе население еще не делало открыто пессимистических прогнозов, частная корреспонденция все чаще начинает фиксировать появление слухов о сепаратном мире[1200]. Отношение к этим слухам в городской среде было критичным, но и печатное слово уже не вселяло былой веры. «У нас носятся упорные слухи, что наши хотят заключить с Германией сепаратный мир, что в высших сферах сильно немецкое течение. Избави нас бог от такой глупости», — писал в октябре 1914 г. священник О. М. Никольский из Москвы П. В. Гурьеву[1201].
Вероятно, толчком к разговорам о сепаратном мире стал появившийся еще в августе 1914 г. слух о том, что великий герцог Эрнст-Людвиг Гессенский, брат императрицы Александры Федоровны, прислал ей письмо, в котором предупреждал, что если Германия будет разбита, то в стране обязательно вспыхнет революция, монархия будет заменена республикой, что приведет в скорейшем времени и к революции в России. Императрица с императором были напуганы этим прогнозом, и Николай II немедленно вызвал в Царское Село главнокомандующего, который якобы ответил, что он сам не против заключения сепаратного мира, но армия ему этого сделать не позволит. Кулуарно письмо обсуждали разные деятели, одни верили, другие нет. И. И. Толстой был среди последних, однако он не мог не обратить внимания на то, что сам по себе слух отражал тревожные общественные настроения: «Вздорность слуха для меня очевидна, но думается, что само возникновение его симптоматично»[1202]. Слухи о сепаратном мире подпитывались нежеланием низших слоев идти на войну, о чем с тревогой сообщали друг другу представители «патриотической» общественности. Л. А. Тихомиров записал в дневнике о «скверном настроении народа», что «по рынкам, по лавкам будто бы говорят, что не хотят идти на войну, не пойдут на призыв, разграбят лавки и устроят забастовку»[1203].
Впрочем, у слухов на тему мира была и оптимистическая версия. В этом случае мир запрашивала Германия ввиду признания проигрыша в войне, исчерпания своих экономических и людских ресурсов. В конце ноября 1914 г. по Петрограду пронесся слух, что Вильгельм II взят в плен и уже доставлен в столицу. Находились свидетели, которые видели его в Петровском парке. Как выяснилось, за настоящего кайзера взбудораженное сознание свидетелей приняло загримированного актера, участвовавшего в съемках фильма «Заговор против короля Альберта»[1204].
В январе 1915 г. появилась новая версия происхождения разговоров о сепаратном мире. Якобы на этот раз инициатива исходила от министра внутренних дел Н. А. Маклакова, который представил императору записку о необходимости скорейшего прекращения войны, так как в России назревает революционное брожение и войска необходимы для подавления политических выступлений[1205]. В марте — апреле тема революции получила новое развитие: возник слух (одним из его активных распространителей был М. Горький), что Министерство внутренних дел готовит к окончанию войны крупные беспорядки с тем, чтобы подавить их силой и тем самым не дать разгореться революции[1206]. Говорили, что есть опасность более серьезной революции, чем в 1905–1906 гг. Петроградский городской голова И. И. Толстой, обращая внимание на антиобщественную позицию Н. А. Маклакова, находил подобные разговоры не лишенными оснований, отмечая страх министра внутренних дел перед революцией.
На рубеже 1914–1915 гг., когда населению становится известно, что не хватает оружия и боеприпасов для фронта, по стране прокатывается серия показательных расправ с якобы предателями (дела княгини Шаховской, полковника Мясоедова и др.), современников посещают пессимистичные мысли об исходе войны: «Да, видно не судьба нам иметь с таким правительством ничего, кроме позора, проигрыша всех интересов России, — и, вероятно, революций, от которых конечно ни на грош пользы не прибавится. Какая злосчастная эпоха. И какое неумение находить людей. Сухомлиновы, Григоровичи и Сазоновы — прямо пиковые карты», — писал 10 февраля 1915 г. в своем дневнике Л. А. Тихомиров[1207]. Обыватели начинают пересматривать свои представления об истинных причинах войны, вспоминается назревание революции в июле 1914 г. Если в первые недели войны мысль о том, что война спасает монархию от революции, с досадой посещала умы социал-демократов и вызывала вздох облегчения у правых, то к концу 1914 г. она приходит в головы более широких слоев городских обывателей, приводя их к неожиданным предположениям о наличии между Вильгельмом и Николаем некоего сговора. В среде разных социальных групп уже летом появилось мнение о том, что Вильгельм напал на Россию, ожидая, что революция заставит русское правительство пойти на заключение мира; осенью — зимой 1914 г. обыватели задумывались о политической выгоде, которую получил российский император с началом мирового конфликта. Менее радикальная точка зрения была представлена высказываниями о том, что война явилась результатом преступного замысла одних (в одних случаях немцев, в других русских министров) и результатом преступного ротозейства других (русского правительства или лично Николая): «Банда разбойников затеяла войну, другая банда разбойников не сумела вовремя, благодаря своему ротозейству, предотвратить ее и заставили миллионы других, ни в чем невиновных, мирных людей расхлебывать их ротозейство, расплачиваться за их разбойничьи души»[1208].
В декабре 1914 г. в письменном пространстве российских столиц был зафиксирован слух о том, что изменницей является императрица Александра Федоровна. В это же время то же самое говорили и о Г. Распутине, поэтому уместно предположить, что распутинский фактор был одной из главных причин дискредитации императрицы, которой с удовольствием указывали на немецкое происхождение, якобы плохое знание русского языка и пр.
Крах иллюзий и оптимистических прогнозов на счет скорого завершения войны сопровождался повышением общей нервозности, в условиях которой обыватели обращали внимание на малозначительные факты, приписывая им мистические значения. Так, в самом начале января 1915 г. случилось два происшествия, которые были интерпретированы мистически настроенными горожанами в качестве тревожных знамений: 2 января А. Вырубова стала жертвой «железнодорожного происшествия», вследствие которого она сломала бедро и вывихнула руку, а 6 января Г. Распутин на Невском попал под тройку и получил ранение головы. Даже рационально мысливший и с сарказмом относившийся к мистикам М. Палеолог не удержался и записал по этому поводу в дневнике: «После несчастного случая с госпожой Вырубовой пять дней назад, это новое предупреждение небес более чем красноречиво! Как никогда, Бог недоволен войной!»[1209] Когда в мае 1915 г. до петроградцев дошли известия о наступлении немцев в Галиции (Горлицкий прорыв, ставший началом «Великого отступления русской армии»), в городе заговорили о прошедшем в некоторых его частях мистическом дожде, вместе с каплями которого с неба падали длинные белые нити, одинаковой толщины и длины, с заостренными и слегка оттянутыми концами[1210]. Хотя это природное явление если и имело место на самом деле, могло быть объяснено научно, обыватели предпочитали интерпретировать подобные случаи в качестве знамений.
[1160] Городцов В. А. Дневники ученого. Кн. 1. С. 111.
[1161] Там же. С. 112.
[1162] Gaudin C. Circulation and Production of News and Rumor in Rural Russia during World War I // Russian Culture in War and Revolution, 1914–1922. Book 2. Political Culture, Identities, Mentalities, and Memory. Bloomington, Indiana, 2014. P. 55.
[1163] Рейфман П. С. Цензура в дореволюционной, советской и постсоветской России: в 2 т. Т. 1. Вып. 3: 1855–1917 гг. / Науч. ред. Е. С. Сонина; библиогр. ред. Н. В. Градобоева; предисл. И. А. Пильщикова и В. С. Парсамова. М.: Пробел-2000, 2017. С. 194.
[1164] Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. С. 165–166.
[1165] Финдейзен Н. Ф. Дневники. 1915–1920. СПб., 2016. С. 154.
[1166] Кабанов В. В. Источниковедение истории советского общества: Курс лекций. М., 1997. С. 360.
[1167] Кабанов В. В. Источниковедение истории советского общества… С. 370.
[1168] Половцов П. А. Дни затмения (Записки главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала П. А. Половцова в 1917 году). М., 1999. С. 20.
[1169] См.: Гайда Ф. А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 — весна 1917). М., 2003; Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). Т. 2: 1915 — апогей. М., 2014.
[1170] Земщина. 1914. 13 сентября.
[1171] Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т. 7. М.; Л., 1927. С. 231.
[1172] Яхонтов А. Н. Тяжелые дни (Секретные заседания Совета министров 16 июля — 2 сентября 1915 года) // Архив русской революции. Т. XVIII. Берлин, 1926. С. 76. В первоначальных записях А. Н. Яхонтова фраза П. А. Харитонова была лаконичнее: «„Земщина“ и „Русское знамя“ раздражают» (Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А. Н. Яхонтова. СПб., 1999. С. 223).
[1173] Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А. Н. Яхонтова. СПб., 1999. С. 217.
[1174] Яхонтов А. Н. Тяжелые дни… С. 75.
[1175] Там же.
[1176] Мельгунов C. П. О современных литературных нравах. М., 1916. С. 65.
[1178] См.: Стогов Д. И. Правомонархические салоны Петербурга-Петрограда (конец XIX — начало XX века). СПб., 2007; Розенталь И. С. Политические клубы, кружки, салоны // Очерки русской культуры. Конец XIX — начало XX века. Т. 2: Власть. Общество. Культура. М., 2011. С. 192–195, 197–199.
[1179] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 111.
[1180] Донесения Л. К. Куманина из Министерского павильона Государственной думы, декабрь 1911 — февраль 1917 года // Вопросы истории. 1999. № 7. С. 8.
[1181] Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»… С. 530–551.
[1182] Кабанов В. В. Источниковедение истории советского общества… С. 381.
[1183] Никольский Б. В. Дневник. 1896–1918. Т. 2: 1904–1918. СПб., 2015. С. 194.
[1184] Толстой И. И. Дневник. 1906–1916. СПб., 1997. С. 611.
[1185] Палеолог М. Дневник посла… С. 71.
[1186] Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 421.
[1187] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 976. Л. 14, 48.
[1188] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 977. Л. 6.
[1189] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 976. Л. 42.
[1190] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 996. Л. 1540.
[1191] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 992. Л. 1109.
[1192] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 61.
[1193] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1010. Л. 49.
[1194] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 979. Л. 72.
[1195] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 35.
[1196] Толстой И. И. Дневник. 1906–1916. СПб., 1997. С. 544.
[1197] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 996. Л. 1575.
[1198] Петербургский листок. 1914. 16 августа.
[1199] Городцов В. А. Дневники ученого. Кн. 1. С. 118–119.
[1200] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 996. Л. 1573.
[1201] Там же.
[1202] Толстой И. И. Дневник… С. 553.
[1203] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 58.
[1204] Утро России. 1914. 25 ноября.
[1205] Толстой И. И. Дневник… С. 589.
[1206] Там же. С. 623.
[1207] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 40–41.
[1208] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 59.
[1209] Палеолог М. Дневник посла… С. 233.
[1210] Биржевые ведомости. Веч. вып. 1915. 21 мая.