Упоминание погодных условий в дневниках современников в годы мировой войны мы можем классифицировать по трем направлениям: 1) формально-техническое — когда автор регулярно приводит метеоданные из газет, однако между ними и высказанными автором мыслями нет никакой видимой связи; 2) психологическое — когда автор пытается связать реальные погодные условия с массовыми настроениями, общественной психологией; 3) метафорическое — когда явления природы рассматриваются как знаки глобальных перемен (нередко в эсхатологическом русле). Нужно отметить, что эсхатологическая тематика была распространена в годы Первой мировой войны и особенно в период революции. По-видимому, принадлежность к тому или иному направлению определялась, во-первых, психотипом автора, а во-вторых — личным опытом взаимодействия с природой. Так, например, в дневниках грамотных крестьян природным явлениям по понятным причинам уделялось особое внимание.
И. И. Толстой на страницах своего дневника очень точно фиксировал температуру воздуха, осадки. Вероятно, это было связано с его метеочувствительностью, так как метеоданные никакого отношения к тем событиям, которые он описывал и комментировал, не имели. К примеру, если запись о забастовке рабочих 1 мая 1914 г. начинается с констатации «дождливого утра» и тем самым могла бы означать негативное отношение автора к протестной активности рабочих, то следующая запись от 2 мая, в которой Толстой с досадой упоминает о том, что в столице не вышли газеты, начинается, наоборот, с упоминания «солнечного утра»: «1 мая. Дождливое утро при 7 градусах. Забастовало до 150 000 рабочих в Петербурге, в том числе почти все булочники… 2 мая. Солнечное утро при 9 градусах в тени; большинство газет из‐за вчерашних забастовок не вышло»[1283]. Л. А. Тихомиров в дневнике регулярно не фиксирует погодные изменения, однако в отдельные моменты пытается увязать природу с тем, что происходит в обществе. В марте 1915 г., комментируя распространявшиеся слухи об измене верхов, он как бы между прочим проводит параллель с природой: «Но вот мерзкие рассказы: о немецких шпионах. Говорят, генерал По приехал специально для сообщения французских сведений о ряде крупных и даже „высокопоставленных“ изменников, передающих все наши секреты немцам. В том числе назвал будто бы и Великую княгиню Марию Павловну… Говорят, несколько человек уже казнены. Не понимаю, почему правительство не публикует хоть о смертных казнях. Это бы успокаивало общественное мнение. Ночь. Сейчас раздались несколько ударов грома и молнии. Это удивительно, что делается в природе»[1284]. В другом случае прямо связывает дожди с распространяющейся в обществе меланхолией: «Дождь способен привести в отчаяние. Льет каждый день по нескольку раз, всюду потоки воды, грязь, лужи, и нет этому конца. Вообще — такая неприятная жизнь, что выразить трудно. На фронте, конечно, по-прежнему застопорка… Кстати сказать, и там дожди»[1285]. Метафорическое использование природных явлений для описания надвигающейся революции часто применялось в корреспонденции ноября — декабря 1916 г. Л. А. Тихомиров писал о революции как водовороте, П. Эрн в письме от 12 декабря использовал образ грозы: «С каждым месяцем становится все труднее и труднее жить. Тучи закрывают уж весь горизонт. По-видимому, надвигается небывалая гроза. То, что надвигается на Россию — стихийно»[1286]. Вероятно, не последнюю роль в использовании погодных метафор играла связь стихии с ощущением неизбежности надвигающихся грандиозных событий, для кого-то катастрофических, для кого-то, наоборот, связанных с началом новой жизни. Однако в грандиозности и стихийной неизбежности их мало кто сомневался.
В октябре — декабре 1915 г. меланхолия выразилась, в частности, в падении интереса обывателей к политическим событиям и в прекращении появления новых пессимистических слухов. Горожане муссировали преимущественно старые политические темы, а также погрузились в повседневные заботы. Так, наиболее волновавшие современников темы были затронуты в беседе корреспондента «Биржевых ведомостей» с Петроградским градоначальником князем А. Н. Оболенским 24 октября. Среди них продовольственный вопрос (перебои с поставкой муки, мяса, сахара), растущие уличные очереди, проблема перегруженности Петрограда беженцами, квартирный вопрос (резко возросли цены), топливный кризис[1287].
Новый год не прибавил оптимизма. Пытавшийся держаться бодро и до последнего не желавший примириться с мыслью о военной катастрофе Б. В. Никольский оставил в дневнике парадоксальную запись: «Я верю в победу, но я не верю в будущее»[1288]. Первая половина 1916 г. ознаменовалась развитием старых сюжетов слухов: о заговорах в верхах (правда, теперь эти заговоры были направлены против царя, в чем обнаруживается усиление предчувствия революции или государственного переворота), ростом раздражения к Распутину (говорят о заговоре министра внутренних дел А. Н. Хвостова с целью убийства старца). На фоне активизации протестных настроений появляется слух, что арестованные на демонстрациях и во время беспорядков студенты и рабочие бесследно исчезают в полиции[1289].
Вместе с тем современники отмечали, что весной 1916 г. оскорбительные для власти слухи вышли из подполья и стали в открытую обсуждаться в публичных местах. В ряде случаев их распространяли лица из высшего света и даже некоторые представители власти. Так, например, министр внутренних дел А. Н. Хвостов, осознав, что его план по устранению Распутина провалился, в феврале 1916 г. начал целенаправленно распускать слухи о том, что «старец» — немецкий шпион[1290]. Несмотря на попытки властей защитить образ Распутина, его персона время от времени появлялась в публичном пространстве. Так, в постановке «Хованщины» в Музыкальной драме Досифей был загримирован под Гришку. Впрочем, некоторые зрители были этим разочарованы: «Думаю, что настоящий Распутин куда интереснее, внушительнее, страшнее», — записал А. Н. Бенуа[1291]. Столичные жители отмечали, что провинция в этот период начала вести себя куда смелее. Депутат Государственной думы от Московской губернии В. А. Ржевский писал 14 марта 1916 г.: «В дороге, в вагоне, я не принимал участия в разговорах на злобы дня… Врали там без конца — ехали все провинциалы, и диву даешься, какие слухи ходят в провинции. Удивляешься даже тому, какие речи теперь громко говорятся, нисколько не стесняясь. В купе набралось офицеров, речи были на политические темы, но такие, что наши речи в Думе — ничто сравнительно с этими. Удивительно»[1292].
К годовщине майского погрома в Москве появились слухи о подготовке очередных аналогичных действий. 8 апреля 1916 г. московские власти предприняли неуверенную попытку противодействия распространявшимся слухам. Градоначальник В. Шебеко опубликовал объявление, в котором говорилось: «В последнее время в городе все больше распространяются слухи о каких-то готовящихся избиениях или погромах то поляков, то евреев, то просто людей состоятельных и разносе магазинов… напоминаю, что распространение ложных слухов, возбуждающих тревогу в населении, обязательным постановлением командующего войсками Московского военного округа карается заключением в тюрьме на срок до 3 месяцев или денежным штрафом до 3000 рублей»[1293]. Учитывая, что в развитии ксенофобии и страхов перед возможными еврейскими, польскими, немецкими погромами ответственными являлись военные власти и черносотенные издания, подобные заявления звучали весьма противоречиво. Власти демонстрировали удивительное непонимание как причин, так и механизма стихийного распространения слухов, лишь подпитывая своими действиями страхи и подозрения обывателей. 2 мая 1916 г. крестьянин Курской губернии писал редактору «Русского слова» В. Дорошевичу, что постоянные призывы молчать, не распространять слухи и не выдавать информацию, которой могут воспользоваться шпионы, оскорбляют русского человека, который в условиях информационной антишпионской кампании начинает подозревать, что «утечка» секретов идет сверху: «Меня еще удивляет вот что: везде на станциях и в присутственных местах есть афиши такого содержания: „Молчите и не вступайте в разговоры: враг может услышать и будет вред“. Хорошо было бы, если бы добавили к этому — „русский скот“… Русский народ и так молчит. И что он знает, деревенский человек? А через кого пошла сдача всех западных крепостей: Варшавы и Вильны, не говоря уже о Карпатах, Перемышле, Львове и Галиче? Я думаю, что возле государевых кумушек и министра-немца идут все военные и государственные тайны, а не от нас, у коих сапог нет (дороги), лаптей нет (лыка нет), мяса и скота нет, земли нет. Да будет им судьей за их обман народный суд и гнев! Да погибнут они!»[1294]
Период с мая по август, самый насыщенный в 1915 г., в следующем году, наоборот, характеризуется затишьем. Вероятно, в это время массовое сознание было отвлечено известиями о генеральном наступлении, с которым обыватели связывали надежды на перелом в войне и во внутренней жизни. Временно пессимистические слухи отступили перед оптимистическими известиями. Однако, когда стало ясно, что наступление захлебнулось, пессимизм вернулся[1295]. Вернулась также тема измены. Известие о гибели 23 мая тайно ехавшего в Россию военного министра Великобритании Г. Китченера (его крейсер подорвался на мине, установленной немецкой подводной лодкой) породило слух, что императрица Александра Федоровна выдала его путь Вильгельму II[1296].
В июле Л. А. Тихомиров, рассуждая о ситуации на фронте, внутри России, задавался вопросом, глупость это или измена: «Какой же смысл всего этого? Недостатком сил это необъяснимо. Трудно объяснять и простой глупостью. Наконец — не может быть при этом и простой банальной измены»[1297]. Подхваченная и популяризированная спустя несколько месяцев П. Н. Милюковым фраза была «народной», естественным образом вытекавшей из настроений современников. Позже Тихомиров еще раз вернулся к этой дилемме, рассуждая о власти: «Я постоянно колеблюсь: идиоты? изменники? Или смесь того и другого?» Другой распространенной осенью 1916 г. фразой, популяризированной впоследствии уже М. А. Булгаковым, стала констатация разрухи (дезорганизации) в головах, провоцировавшая слухи об измене: «В действительности, имеется дезорганизация власти… Но у нас дезорганизация не во внешнем механизме, а в головах. Эти знаменитые „твердые цены“, оставившие нас без хлеба и муки, — результат глупости власти, сующей свой нос туда, где она явно не может совершить умного действия… В результате — получается такая чертовщина, что народ начинает кричать об „измене“»[1298].
В сентябре 1916 г. усилились ощущения надвигавшейся катастрофы. Примечателен спор, случившийся в ресторане у Донона между бывшим председателем Совета министров В. Н. Коковцовым и промышленником А. И. Путиловым: первый утверждал: «мы идем к революции», второй возражал — к анархии[1299]. Палеолог описывал атмосферу на устроенном великим князем Павлом Александровичем обеде в честь своего тезоименитства: «Все лица как бы покрыты вуалью меланхолии. Действительно, надо быть слепым, чтобы не видеть зловещих предзнаменований, скопившихся на горизонте»[1300].
В октябре 1916 г. в сводке начальника петроградского губернского жандармского управления рисовалась картина нарастания «грозного кризиса» в общественных настроениях: «К началу сентября месяца сего года среди самых широких и различных слоев столичных обывателей резко отметилось исключительное повышение оппозиционности и озлобленности настроений. Все чаще и чаще начали раздаваться жалобы на администрацию, высказываться резкие и беспощадные осуждения правительственной политики. К концу означенного месяца эта оппозиционность настроений, по данным весьма осведомленных источников, достигла таких исключительных размеров, каких она, во всяком случае, не имела в широких массах даже в период 1905–1906 гг. Открыто и без стеснения начали раздаваться сетования на „продажность администрации“, неимоверные тяготы войны, невыносимые условия повседневного существования; выкрики радикальствующих и левых элементов о необходимости „раньше всего уничтожить внутреннего немца и потом уже приниматься за заграничного“ — начали встречать по отношению к себе все более и более сочувственное отношение»[1301]. В сводке отмечались распространявшиеся слухи о том, что Петроград стоит на пороге вооруженного восстания. Эти слухи относились на счет пропаганды тайных немецких агентов, вместе с тем обращалось внимание, что хотя «слухи подобного рода значительно преувеличены в сравнении с истинным положением вещей, но все же положение настолько серьезное, что на него должно и необходимо обратить внимание незамедлительно». Обоснованность опасений жандармского управления подтвердили прошедшие 17–20 и 26–31 октября рабочие забастовки и стачки в Петрограде, начавшиеся со стихийного разгрома продовольственных лавок и магазинов и приобретшие в процессе политическую направленность. Особенную тревогу властей вызвало пассивное поведение солдат петроградского гарнизона, которые отказались участвовать в разгоне демонстраций и частично выразили сочувствие рабочим. Приставы сообщали, что солдаты подначивали рабочих против городовых криками «Бей их, сволочей, фараонов»[1302]. В данном случае уместно говорить если не о сознательном идейно-политическом единстве солдат и рабочих (главной претензией запасных к полиции оставалось освобождение последних от призыва), то о единении эмоциональном, что не менее важно с точки зрения революционизирования ситуации. Солдаты 181‐го запасного пехотного полка, казармы которого располагались на рабочей Выборгской стороне, оказывали сопротивление полиции и жандармам, но в конце концов были вынуждены капитулировать и были арестованы. Вскоре появилось известие о том, что 150 солдат, поддержавших рабочий протест, были расстреляны, что стало толчком к новой волне забастовок.
Октябрьские забастовки рабочих неожиданно для союзников окрасились в цвета франкофобии. Рабочие открыто выступили против продолжения войны и теперь к агрессии против внутренних немцев добавилась агрессия к англичанам и французам. В конце октября французские промышленники Сико и Бопье, представители автомобильной фабрики «Рено», директора завода на Выборгской стороне, жаловались французскому послу на поведение русских рабочих соседних предприятий: «Вы знаете, господин посол, что мы никогда не имели повода быть недовольными нашими рабочими, потому что и они, со своей стороны, никогда не имели повода быть нами недовольными. Они и на этот раз отказались принять участие во всеобщей стачке… Сегодня днем, в то время как работа шла полным ходом, толпа стачечников, пришедших с заводов Барановского, окружила нашу фабрику, крича: „Долой французов! Довольно воевать!“ Наши инженеры и директора хотели поговорить с пришедшими. Им ответили градом камней и револьверными выстрелами. Один инженер и три директора-француза были тяжело ранены. Подоспевшая в это время полиция скоро убедилась в своем бессилии. Тогда взвод жандармов кое-как пробрался через толпу и отправился за двумя пехотными полками, расквартированными в близлежащих казармах. Оба полка прибыли через несколько минут, но вместо того, чтобы выручать завод, они стали стрелять по полицейским»[1303].
Недоверие к союзникам было характерно не только для рабочих. В семье профессора Московского университета И. Т. Тарасова говорили, что на смену немецкого засилья может прийти засилье английское: «Говорят, после 19 ноября будут опять какие-то перемены. Во всех этих переменах играет огромную роль английский посол Бьюкенен, у которого шпионство над всеми до такой степени развито, что ему положительно все известно. За это наша придворная камарилья потребовала его удаления, но было отвечено, что другого подходящего лица нет… Тогда струсили и оставили его в покое. Теперь он стал еще более нахально совать нос, куда следует и не следует. Значит начало английского засилья вместо немецкого. Насколько оно будет лучше — не знаю»[1304].
Директор Департамента полиции А. Т. Васильев 30 октября 1916 г., сравнивая общественные настроения в столицах и провинции, обратил внимание на то, что Петроград и Москва лидировали по степени оппозиционности и общего напряжения. Вместе с тем он отметил, что провинция не сильно отстала от центра: «Таким же напряженным, но все же в несколько меньшей мере, нежели в столицах, рисуется настроение во внутренней России… Общее же недовольство в городах, а также даже среди казаков земли войска Донского, настолько разрослось вширь и вглубь, что, по единогласному отзыву начальников розыскных органов, стихийные беспорядки могут вспыхнуть повсеместно при ближайших к тому поводах или под влиянием слухов о возникновении таких беспорядков в столицах»[1305].
Вероятно, наиболее обсуждаемые темы этого периода, помимо дороговизны и рабочих забастовок, — императорская семья и Дума. В разговорах о царе и царице на первый план неожиданно вышла тема сумасшествия. К тому времени в массах распространялась дешевая лубочная продукция, иллюстрировавшая слухи об интимных отношениях Александры Федоровны и Распутина. «Политическая порнография» ходила в виде дешевых литературных произведений, открыток, фальшивых фотографий, на которых якобы изображались обнаженные члены императорской семьи в компании старца. Петроградский студент в декабре 1916 г. упоминал засилье политической порнографии в письме своему московскому товарищу: «По Петрограду ходит очень много стишков, карикатур и т. п. изображений нашей милой действительности, в большинстве случаев порнографического характера»[1306]. Большой популярностью пользовались незамысловатые стишки поэта В. П. Мятлева. В известном стихотворении об интимной связи Распутина и «титулованной дамы» были следующие строчки: «И даже толстому амуру / Смотреть противно с потолка / На титулованную дуру / И на пройдоху-мужика»[1307].
В 1916 г. по рукам столичных жителей ходил текст бывшего иеромонаха Илиодора (С. Труфанова) «Святой черт. Записки о Распутине», в котором выносилась лаконичная и категоричная оценка Александре Федоровне: «Императрица Александра. Красивая, нервная, впечатлительная женщина, отдалась в руки „старца“ еще тогда, когда он явился в Питер в больших мужицких сапогах»[1308]. Образованные подданные, понимавшие абсурдность подобных разговоров, пытались, возможно неосознанно, перевести разговор с темы морального падения царицы на ее душевное состояние. Так, бывший председатель Совета министров В. Н. Коковцов, протестуя против сплетен о связях императрицы с Распутиным, отзывался о ней: «Это благороднейшая и честнейшая женщина. Но она больна, страдает неврозом, галлюцинациями и кончит в бреду мистицизма и меланхолии»[1309]. О нервных припадках царицы писал В. М. Пуришкевич, объясняя влияние Распутина на царицу тем, что сибирский шарлатан каким-то образом восстанавливал нервное здоровье Александры Федоровны: «Царица страдала припадками в крайне тяжелой форме; эти припадки, по заключению профессора Бехтерева, были на нервной почве, как следствие тяжелого душевного потрясения; услуги врачей были тщетны. Государь был в отчаянии. Ожидали, что императрица сойдет с ума»[1310].
При этом ходили слухи о том, что от нервного расстройства страдает и сам император. В других случаях рассказывали, что он злоупотребляет гашишем[1311]. Диагностирование психических расстройств у политических оппонентов стало осенью 1916 г. характерной особенностью внутриполитических интриг. Впрочем, «психиатрическая терминология» использовалась и ранее, в том числе членами правительства в адрес друг друга. Так, после того как И. Л. Горемыкин объявил о роспуске Государственной думы 3 сентября 1915 г., С. Д. Сазонов назвал его «чокнутым» и «безумцем»[1312]. Тем не менее в 1916 г. констатация душевных расстройств тех или иных политиков казалась современникам более обоснованной.
Наверное, больше других досталось новому министру внутренних дел А. Д. Протопопову. Когда-то член партии октябристов, товарищ председателя IV Государственной думы, Протопопов считался представителем умеренно-оппозиционного лагеря, однако назначение его на пост министра в сентябре 1916 г. резко изменило к нему отношение бывших соратников по парламенту. Протопопов во многом сам спровоцировал критику со стороны бывших коллег чрезвычайно резкими заявлениями консервативного толка, что было расценено в Думе как предательство. Среди депутатов получили хождение следующие сатирические строчки о новом министре:
Далее в стихотворении в вину Протопопову вменялись связи с иностранными дипломатами во время заграничной поездки депутатов Думы, заискивание перед Штюрмером и другими «внутренними немцами», предательство прежних либеральных ценностей. Эти строчки отсылали к ходившим в столицах слухам о том, что во время встречи Протопопова с сотрудником немецкого посольства в Швеции Ф. Варбургом последний якобы передал для императрицы два письма от Вильгельма II. В одном предлагалось заключить мир с Германией и начать войну с Англией, а в другом — сделать Протопопова министром[1313]. Заканчивалось же стихотворение хлестким вопросительным четверостишьем:
Но еще большую известность приобрело стихотворение поэта Мятлева «Про то Попка ведает», начинавшееся со строк:
Близко знавшие Протопопова люди отмечали, что он всегда был карьеристом, мечтавшим о министерской должности, ради чего стал осведомителем директора Департамента полиции С. П. Белецкого, в чем последний признался во время следствия в 1917 г. Октябристом он также стал из карьеристских соображений — быть с большинством в III Думе и стать со временем ее председателем. Но современники в 1916 г. объясняли перемену взглядов Протопопова состоянием его здоровья: «Внезапные перемены характера, экзальтация, призраки и образы, неожиданно рождающиеся в его мозгу, составляют типичные симптомы, предвещающие общий паралич»[1316]. «Не совсем психически здоровым» называл министра внутренних дел генерал А. И. Спиридович[1317]. Согласно воспоминаниям князя Н. Д. Жевахова, Николая II очень раздражали разговоры о сумасшествии его нового министра, и он задавался вопросом: «С какого же времени он стал сумасшедшим? Вероятно с того момента, когда я назначил его министром»[1318]. Но критики Протопопова припоминали ему и ранние признаки расстройства. Гиппиус рассказывала, что еще до того, как стать в 1914 г. товарищем председателя Государственной думы, он несколько лет провел в сумасшедшем доме, причем считала, что у него была форма религиозного умопомешательства. Протопопов действительно лечился в санатории у придворного доктора тибетской медицины, авантюриста П. А. Бадмаева, с которым был в тесных отношениях. Последний раз он попал к нему в санаторий осенью 1914 г. с сильным нервным расстройством, сопровождавшимся припадками страха и отчаяния. Его супруга обращалась даже к В. М. Бехтереву с просьбой поместить ее мужа на лечение в психиатрическую клинику. Впрочем, А. Я. Аврех считал, что нервное состояние Протопопова объяснялось отнюдь не душевным расстройством, а сифилисом[1319].
Для Гиппиус и других современников констатация сумасшествия была синонимом рассуждений о разрухе в головах — подобные оценки нельзя воспринимать буквально, как диагнозы, они передавали психологическое состояние воспринимающего реальность субъекта, демонстрировали его собственную растерянность. 29 октября 1916 г. поэтесса делилась своими ощущениями психологической атмосферы, царившей в обществе: «Россия — очень большой сумасшедший дом. Если сразу войти в залу желтого дома, на какой-нибудь вечер безумцев, — вы, не зная, не поймете этого. Как будто и ничего. А они все безумцы. Есть трагически помешанные, несчастные. Есть и тихие идиоты, со счастливым смехом на отвисших устах собирающие щепочки и, не торопясь, хохоча, поджигающие их серниками. Протопопов из этих „тихих“»[1320].
Об иррациональности происходящего осенью 1916-го — зимой 1917 г. писали разные современники вне зависимости от политических взглядов. В состоянии растерянности пребывал монархист протоиерей И. Восторгов: «Я спокоен тем страшным спокойствием, которое является следствием состояния и настроения, потерявшего способность чему-либо удивляться. Я именно потерял такую способность… Главное: все иррационально, т. е. совсем не поддается учету здравого разума. При таких условиях, чему же удивляться? Мы в царстве пьяных, невменяемых людей, и что они выкинут в следующем номере и колене, это никому неведомо. Не знаю, долго ли удержится в Синоде „старцево настроение“, но думаю, сии персонажи пока уйдут, много зла сотворят, а те, кои могут и должны бы им помешать, приемлют Пилатово положение, умывают руки…»[1321]
Некий поручик Новиков писал из действующей армии своей знакомой в Орловскую губернию: «Тяжелая картина русского разлада, краха власти больно отзывается на душе. Я не из „квасных“ патриотов, многое меня не удовлетворяло ни раньше, ни теперь. Сам я от родины имел больше горького, чем сладкого. И все-таки я пошел добровольцем на войну. Теперь этот патриотизм, жизнь на пользу родины стали обманчивы. Чаще и чаще всего выходит так, что тебя заставляют по-рабски служить лицам, а не делу»[1322].
Если для думской и сочувствующей ей общественности главными раздражителями выступали Протопопов, Распутин и императрица, то у властей с осени 1916 г. усиливались подозрения, что именно Дума является провокатором революционных беспорядков. Вместе с тем на протяжении всей Первой мировой войны представители реакционных кругов настаивали на ее ликвидации. Продолжительность сессии думы сократилась втрое в сравнении с довоенным периодом. Фактическое препятствие работы российского парламента со стороны царской власти естественным образом настраивало против последней прогрессивные круги общества, вместе с тем не позволяло Думе наладить взаимоотношение с правительством. Компромиссное предложение Прогрессивного блока о создании «правительства общественного доверия», поддержанное главноуправляющим землеустройством и земледелием А. В. Кривошеиным и объединившимися вокруг него министрами, привело к досрочной отправке Государственной думы на каникулы и увольнению министров, выступавших за диалог с обществом. Открытие очередной сессии Государственной думы 1 ноября 1916 г., в условиях ухудшения ситуации на фронте, роста внутриполитической напряженности и углубления экономического кризиса, поставило на повестку дня более принципиальное требование создания ответственного перед Думой правительства, что, в отличие от компромисса августа 1915 г., предполагало ограничение власти царя. Дума пошла на ужесточение требований с целью недопущения скатывания России в революционную анархию. Реакционные круги находили иное объяснение: якобы депутаты, вернувшиеся из заграничной поездки, выполняют полученные от масонского центра инструкции[1323]. При этом отношение к революции у самих депутатов было неоднозначным. Как правило, революционный фактор использовали в качестве предлога давления на власть, но для представителей Прогрессивного большинства Думы революция представлялась нежелательной крайней мерой. В этом отношении показательно выступление лидера кадетов П. Н. Милюкова на конференции партии, проходившей в Петрограде 22–24 октября 1916 г., который предостерегал соратников от того, чтобы не заиграться в революцию: «Нравственный кредит правительства равен нулю; в последний момент, охваченное ужасом, оно, конечно, ухватится за нас, и тогда нашей задачей будет не добивать правительство, что значило бы поддерживать анархию, а влить в него совершенно новое содержание, т. е. прочно обосновать правовой конституционный строй. Вот почему в борьбе с правительством, несмотря на все, необходимо чувство меры»[1324].
Современники живо интересовались тем, что говорили депутаты в ноябре 1916 г. Однако ввиду того, что власти решили вопреки обыкновению не публиковать выступления депутатов в связи с резкостью их речей, по рукам стали распространяться поддельные тексты выступлений, в которые их «авторы из народа» вкладывали собственные ожидания того, о чем следовало говорить. Наибольшей популярностью пользовались поддельные выступления Милюкова и Чхеидзе. Забегая вперед (подробный разбор депутатских речей будет дан в соответствующем разделе), отметим, что они оказывались куда более резкими, чем реальные выступления депутатов. Когда 29 ноября подлинные речи все-таки были изданы, обыватели с некоторым разочарованием отметили, что ничего революционного в них нет.
Слухи о речах опередили сами речи депутатов и казались обывателям более актуальными в силу того, что содержанием их наполнили народные массы. Депутат от Воронежской губернии С. И. Шидловский 22 ноября 1916 г. обращал внимание, что всеобщая вера в «чудовищные слухи» являлась верным симптомом политического кризиса: «Я не буду вам указывать и приводить те чудовищные слухи, которые разносятся по всей стране, я не стану вам повторять многих отдельных эпизодов, которые были здесь вам сказаны ораторами, передо мной говорившими, но я нахожу, что самая возможность появления этих слухов и самая возможность того, что им все везде верят, это есть лучший показатель, что доверия этому правительству нет»[1325].
В ноябре обыватели полагали, что после произнесенных в Думе речей властям оставалось либо навсегда закрыть Думу, либо пойти ей на уступки. Фантазировали и на другие темы. Так, появился слух, что Николай II решил избавиться от дурного влияния Александры Федоровны, к тому же изменившей ему с Распутиным, и разводится с ней. Говорили также, что император откажется от верховного командования и передаст его то ли А. А. Брусилову, то ли М. В. Алексееву[1326]. В некоторых салонах поговаривали, что государственный переворот с целью заставить императора отречься от престола готовит председатель Совета министров Б. В. Штюрмер. По слухам, он, будучи немцем, добивался единоличного правления императрицы-немки Александры Федоровны, рассчитывая при ней еще более укрепить свое положение, а в будущем заключить сепаратный мир с Германией[1327]. В аристократических кругах демонизация императрицы была связана не столько с ее немецким происхождением, сколько с сильной волей, которой она подчиняла императора. Великая княгиня Мария Павловна характеризовала Александру Федоровну как обладательницу «действенной, настойчивой, неугомонной воли», а императора Николая II считала носителем «отрицательной воли»: «Когда он сомневается в себе, когда он считает себя покинутым Богом, он перестает реагировать; он умеет лишь замыкаться в инертном и покорном упорстве… Посмотрите, как велико уже теперь могущество императрицы. Скоро она будет править Россией»[1328]. В это время в московских салонах, магазинах, кафе открыто рассуждали о возможности повторения Николаем II участи Павла I, а также о желательности «запереть на замок, как сумасшедшую» императрицу-немку, которая губит Россию[1329]. Следует заметить, что, согласно воспоминаниям А. И. Спиридовича, тема Павла I впервые появилась в столичных салонах еще в августе 1915 г., но тогда она вызывала скорее недоумение. Генерал считал, что за подобными разговорами скрывалась досада сторонников великого князя Николая Николаевича, потерявших после его отправки на Кавказ надежду на государственный переворот[1330].
Осень 1916 г. обернулась серьезным «штормовым предупреждением». Еще в октябре З. Н. Гиппиус описывала свое состояние как оцепенение перед грозой, используя характерную метеосимволику: «Мое странное состояние (не пишется о фактах и слухах и все ничтожно) не мое только состояние: общее. Атмосферное. В атмосфере глубокий и зловещий ШТИЛЬ. Низкие-низкие тучи — и тишина. Никто не сомневается, что будет революция. Никто не знает, какая и когда она будет, и — не ужасно ли? — никто не думает об этом. Оцепенели»[1331]. Схожие предчувствия и метеометафоры рождались в голове у Тихомирова: «В народе назревают самые бесшабашные бунтовские инстинкты, и грозят реками крови. Мы находимся в положении рыбачьей лодки, попавшей в водоворот Мальштрома: медленное опускание к горлу страшной воронки, которая должна нас поглотить. Интересно знать: видит ли это положение государь и на что он надеется? Или ни на что, и просто пассивно идет к роковому исходу?.. Кажется, общенародный психоз может разрешиться только в кровавом безумии. А впрочем, на все Воля Божья…»[1332] В декабре 1916 г. З. Н. Гиппиус уже не сомневалась в крушении монархии, вопрос для нее заключался в том, будет ли в России сознательная и не лишенная организованного начала революция или стихийный бунт, грозящий анархией: «Да каким голосом, какой рупор нужен, чтобы кричать: война ВСЕ РАВНО так в России не кончится! Все равно — будет крах! Будет! Революция или безумный бунт: тем безумнее и страшнее, чем упрямее отвертываются от бессомненного те, что ОДНИ могли бы, приняв на руки вот это идущее, сделать из него „революцию“. Сделать, чтоб это была ОНА, а не всесметающее Оно»[1333]. Обращает на себя внимание тенденция выделения в тексте отдельных слов и фраз, злоупотребления восклицательными знаками. Психологи отмечают, что так бывает в тех случаях, когда автор чувствует необходимость дополнительной эмоциональной коннотации своего текста, а также когда писателю не хватает привычных способов передачи мысли, его покидает уверенность во владении словом. Очень часто крупными буквами отдельные слова или целые фразы выделяли в своих письмах во власть душевнобольные. Изучение синтаксических особенностей письменной речи тем самым помогает понять психологическое состояние авторов и подтверждает в случае с Гиппиус, что констатация ею состояния подавленности и оцепенения соответствовала действительности.
Убийство в ночь на 17 декабря 1916 г. Г. Распутина, в целом благосклонно встреченное российским обществом, мыслилось как неизбежное следствие создавшегося положения. Характерно, что, как будто в соответствии с теорией «самоисполняющегося пророчества», слухи об убийстве Распутина предшествовали самому акту, они распространялись по Петрограду в начале декабря (правда, тогда предсказывали также убийство А. Вырубовой и императрицы)[1334]. Большинство обывателей склонно было рассматривать казнь Распутина как выход из тупика и начало нового, здорового витка истории. Так, статс-дама Е. А. Нарышкина писала 23 декабря в Тамбов: «Совершившееся событие показывает нам, что мы не забыты Господом. Святое провидение в нашу жизнь входит с властной силой и пониманием того, что требует в данный момент родина. Мой чудный Царь, высокой, чистой души, не будет оставлен Господом»[1335]. «Должно сказать, что вообще убийство Распутина возбуждало решительно всеобщую радость. Я не видал еще никогда, чтобы убийство, во всяком случае, дело трагическое, возбуждало такую радость и — прямо сказать — сочувствие», — писал в своем дневнике правый религиозный публицист Л. А. Тихомиров[1336]. Так же считала и дочь историка А. Сиверса Т. А. Аксакова-Сиверс, хотя и отмечала «революционный» характер предприятия, считала убийство «дворцовым переворотом» во имя спасения династии: «Многие расценивали убийство на Мойке, как первый революционный шаг — попытку вывести Россию — вернее царствующую династию — из тупика путем дворцового переворота»[1337]. Другие, наоборот, усматривали в этом начало нового, кровавого этапа, который может довести страну до настоящей революции. Появились слухи, что сторонники Распутина собираются мстить и готовят покушение на великого князя Дмитрия Павловича[1338]. А. И. Гучков писал Н. И. Гучкову в Москву: «Допрыгались! Никакие предостерегающие голоса не помогли. Помогут ли кровавые события? И где эти события остановятся?»[1339] Другого петербуржца убийство Распутина привело к предсказанию наступления русской смуты как симбиоза марксизма с пугачевщиной: «Среди общего хаоса надвигается трагедия во вкусе не то 14‐го не то 18‐го века, только уже не знаю, русского или французского. Или мы будем самостоятельны и разыграем что-нибудь своеобразное, вроде пугачевщины с марксизмом, или с чем-нибудь западноевропейским?»[1340] Тем самым приближение Нового года происходило в атмосфере почти что милленаристских ожиданий и ощущений то ли начала нового этапа истории, то ли скорого конца истории старой.
Сохранявшееся состояние неопределенности, смутных тревог и надежд перед наступавшим новым годом усиливало конспирологическое мышление, которое часто выступает в качестве психического механизма поиска ответов в ситуации недостатка информации или неспособности сознания субъекта осмыслить ситуацию в целом. В результате ситуация конфликта рассматривается с помощью упрощенной модели, когда те или иные неблагоприятные события преподносятся в качестве происков внутренних или внешних врагов. Шпиономания, слухи о предательстве в верхах являлись порождением конспирологического мышления. Однако в конце 1916 г. конспирология начинает кристаллизоваться в более конкретные теории о борьбе различных тайных сил и партий, что приводит к рождению новых слухов о планах этих таинственных сил. Убийство Распутина как раз и представляется в качестве этапа подобных интриг. Депутат А. А. Эрн писал в декабре 1916 г.: «Идет упорная борьба между двумя придворными партиями. Он будто бы склонен на уступки, согласен, чтобы за Короной было оставлено назначение четырех министров, Председателя Совета министров, военного, морского и министра двора. Она убеждает, что на это он не имеет права идти, так как Он самодержец. Ожидалось торжественное заседание в Зимнем Дворце, где то или другое решение (возможность распространяется на линию от „бессмысленных мечтаний“ до ответственного министерства) должно быть провозглашено. Ни во Вторник, ни в Четверг однако такого решения не состоялось и теперь откладывается на 6 декабря… Ходят слухи, что Он намерен отказаться от Верховного командования и передать его Брусилову или Алексееву, так как Николай Николаевич отказался»[1341]. П. Ф. Гетье писал своему брату в Москву, развивая эту историю борьбы двух партий: «Декабрь месяц мы живем с большими волнениями. К 6‐му декабря ожидался благоприятный поворот, но 4‐го декабря немецкая партия взяла верх. Это дало окончательный толчок, и 17‐го русская партия покончила со ставленником распутной немки. Борьба между русской и немецкой партиями стала принимать кровавый оборот. Идет явная провокация бунта»[1342].
[1283] Толстой И. И. Дневник… С. 502.
[1284] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 46–47.
[1285] Там же. С. 241.
[1286] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1066. Л. 1644.
[1287] Биржевые ведомости. Веч. вып. 1915. 24 октября.
[1288] Никольский Б. В. Дневник… С. 235.
[1289] Толстой И. И. Дневник… С. 699.
[1290] Спиридович А. И. Великая война… Кн. 2. С. 51.
[1291] Бенуа А. Н. Мой дневник. 1916–1917–1918. М., 2003. С. 18.
[1292] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1054. Л. 17.
[1293] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 218.
[1294] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1045. Л. 34.
[1295] Об итогах «Брусиловского наступления» см.: Нелипович С. Г. Цена победы. Генеральное наступление российской императорской армии летом — осенью 1916 года: поставленные задачи и достигнутые цели // Военно-исторический журнал. 2011. № 10. С. 3–10.
[1296] Спиридович А. И. Великая война… Кн. 2. С. 93.
[1297] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 253.
[1298] Там же. С. 292.
[1299] Палеолог М. Дневник посла… С. 586.
[1300] Там же. С. 598.
[1301] Буржуазия накануне февральской революции… С. 129.
[1302] ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 213. Л. 128.
[1303] Палеолог М. Дневник посла… С. 619.
[1304] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1061. Л. 1110.
[1305] Буржуазия накануне февральской революции… С. 137.
[1306] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1065. Л. 1527.
[1307] Аксакова-Сиверс Т. А. Семейная хроника: В 2 кн. Кн. 1. Париж, 1988. С. 275.
[1308] Быв. иер. Илиодор. Святой черт. М., 1917.
[1309] Палеолог М. Дневник посла… С. 573.
[1310] Дневник члена Государственной Думы В. М. Пуришкевича. Рига, 1924. С. 136.
[1311] Палеолог М. Дневник посла… С. 641.
[1312] Яхонтов А. Н. Тяжелые дни… С. 128.
[1313] Городцов В. А. Дневники ученого… Кн. 2. С. 193.
[1316] Палеолог М. Дневник посла… С. 602.
[1317] Спиридович А. И. Великая война… Кн. 2. С. 170.
[1318] Жевахов Н. Д. Воспоминания. Т. 1. М., 1993. С. 178.
[1319] Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 139.
[1320] Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. С. 194.
[1321] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1066. Л. 1674.
[1322] Там же. Л. 1676.
[1323] Спиридович А. И. Великая война… Кн. 2. С. 164.
[1324] Буржуазия накануне февральской революции… С. 147.
[1325] Стенографический отчет. Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия пятая. Пг., 1917. Стб. 390.
[1326] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1066. Л. 1430.
[1327] Палеолог М. Дневник посла… С. 601, 608.
[1328] Там же. С. 618.
[1329] Там же. С. 661.
[1330] Спиридович А. И. Великая война… Кн. 1. С. 237.
[1331] Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. С. 191.
[1332] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 314.
[1333] Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 8. С. 198.
[1334] Спиридович А. И. Великая война… Кн. 2. С. 197.
[1335] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1067. Л. 1756.
[1336] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 321.
[1337] Аксакова-Сиверс Т. А. Семейная хроника… Кн. 1. С. 274.
[1338] Спиридович А. И. Великая война… Кн. 2. С. 208.
[1339] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1067. Л. 1751.
[1340] Там же. Л. 1762.
[1341] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1064. Л. 1430.
[1342] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1067. Л. 1775.