Слух о предательстве Елизаветы Федоровны был одним из стимулов самого резонансного случая массового аффективного проявления германофобии — московского антинемецкого погрома мая 1915 г. Как уже отмечалось, это были не первые беспорядки в Москве на националистическо-«патриотической» почве, но если погром 10 октября 1914 г. стал следствием патриотического подъема, вызванного успехами русской армии под Варшавой, то погром 26–29 мая 1915 г. отчасти явился результатом озлобленности из‐за вынужденной сдачи Перемышля неприятелю 21 мая. К другим слухам-стимулам майского погрома следует отнести молву о том, что немцы организовали взрывы на военных складах, а также о том, что немцы отравили питьевую воду на Прохоровской мануфактуре, где было зарегистрировано тридцать случаев отравления рабочих[1120]. Постфактум началось расследование, которое выяснило, что в бак с питьевой водой протекла грязная вода из бани, однако образ немца-отравителя оказался намного ярче и поразил воображение современников.
Об абсурдных слухах как эмоциональном стимуле майского погрома говорили и писали многие современники, например журналист И. В. Жилкин, пытаясь спустя несколько месяцев осмыслить случившееся: «Слухи были преувеличенные, многие — явно нелепые, вздорные, на которые спокойные люди лишь плечами пожимали. Говорили о тайных минах, заложенных немцами под мосты через Москву-реку, говорили об отравленной, будто бы, воде в водопроводах, речках и колодцах. Потом начали даже называть фабрики, где рабочие стали якобы десятками умирать от зараженной предательской отравой воды. Говорили о каких-то проводах, будто бы найденных в реке. Говорили о шпионах, об иностранных подданных, захвативших в Москве промышленные предприятия… Слухи ползли непрерывной дымной полосой. Казалось даже, что кем-то они усердно раздуваются и подогреваются»[1121].
Массовые шествия рабочих с требованием «Долой немцев» начались 26 мая. Когда толпа громила мануфактуру Э. Цинделя, в ней уже насчитывалось не менее 10 000 человек. Во время разгрома был схвачен управляющий Карлсен, швед; его сначала жестоко избили, а потом бросили в реку. Воспоминания современника позволяют реконструировать эмоциональное состояние участников беспорядков, в которых явно проявлялось аффективное начало. Проводивший официальное правительственное расследование антинемецких беспорядков действительный статский советник Н. П. Харламов писал впоследствии в мемуарах: «На берегу стояла огромная толпа народа, кричащая: „бей немца, добить его“, и бросала в Карлсена камни. Двум городовым удалось достать ветхую лодку без весел и втащить в нее барахтавшегося в воде Карлсена. Озлобленная толпа с криками: „зачем спасаете?“ стала бросать камни в лодку. На берег в это время прибежала дочь Карлсена — сестра милосердия, которая, увидев происходившее, упала перед рабочими на колени, умоляя пощадить ее отца. С теми же просьбами обращался к толпе полицмейстер Миткевич, который, указывая на дочь Карлсена, говорил: „какие же они немцы, раз его дочь наша сестра“. Но озверевшая толпа с криком „и ее забить надо“ продолжала кидать камни. Лодка быстро наполнилась водою, Карлсен упал в воду и пошел ко дну. Было это в шестом часу дня…»[1122]
Вечером 27 мая была разгромлена фабрика Р. Шредера. Толпа, состоявшая преимущественно из рабочих, ворвалась сначала в квартиру уже выселенного из нее директора-распорядителя этой фабрики, германского подданного Германа Янсена, а затем в соседнюю квартиру русской подданной, потомственной дворянки Бетти Энгельс, два сына которой состояли прапорщиками русской армии. В квартире Энгельс прятались жена Янсена Эмилия, его сестра Конкордия Янсен — голландская подданная, и теща Эмилия Штолле — германская подданная. Все четыре женщины были схвачены, причем двух из них — Бетти Энгельс и Конкордию Янсен — утопили в водоотводном канале, а двух остальных избили так сильно, что Эмилия Янсен умерла на месте избиения, а 70-летняя старуха Эмилия Штолле скончалась в больнице, куда была доставлена отбившей ее полицией[1123].
28 мая толпа действовала более разборчиво: появились списки с адресами немцев. Свидетели отмечали, что когда жильцы доказывали принадлежность квартиры подданным Российской империи, предъявляя паспорта хозяев и демонстрируя православные иконы, погромщики уходили. В противном случае ломали всю мебель, уничтожали личные вещи, выкидывая их на улицу. Хотя среди погромщиков было много мародеров, которые стремились похитить вещи для последующего сбыта, в некоторых случаях громилы не допускали грабежей, отбирали украденные вещи и тут же, на месте, уничтожали их. И. Жилкин описывал, с каким остервенением толпа набрасывалась на товары: «С жестоким увлечением уничтожала толпа предметы. Разрывали руками, распарывали ножами… Улица была усеяна лоскутами шелка, сукна, атласа, драпа. В озорстве толпа навешивала эти клочья на экипажи, автомобили, которые продирались сквозь толпу»[1124]. Историк В. Деннингхаус отмечает, что толпа настолько была заражена германофобией, что забыла об антисемитизме: «Один из очевидцев так описывает поведение толпы, дискутировавшей по поводу определения национальности жертвы: „В толпе, собравшейся у магазина Левинсона, шли горячие споры, кто такой Левинсон — еврей или немец. Убедившись, что он еврей, толпа проходила мимо, но подходила новая манифестация, и все начиналось сначала…“ Отмечен только один преднамеренный случай разгрома дачи еврея — барона Гинцбурга — „единственного на всю Россию еврея-барона“, так как толпа просто не поверила, что баронский титул мог быть присвоен еврею»[1125].
По мере увеличения числа погромщиков беспорядки усиливались, тем более что часть толпы к тому времени успела разгромить аптеки с хранившимся в них спиртом. Важно отметить, что в сознании погромщиков господствовала уверенность в том, что в их действиях нет ничего противозаконного и что они лишь помогают правительству избавиться от шпионов. Так, например, в некоторых случаях толпа ловила немцев и отводила их в полицейские участки. Иногда доставленные в участок немцы — подданные Российской империи отделывались лишь испугом, иногда по дороге их сильно избивали. Был зафиксирован случай смерти избитого толпой и доставленного в участок Германа Филиппа[1126]. Чувство исполняемого долга подкреплялось присутствием генерал-майора, градоначальника А. А. Адрианова, который пытался не допустить разгрома торговых заведений, но на деле фактически оказался во главе восстания, выражая молчаливое сочувствие громилам. Он встал во главе толпы, шедшей с портретами царя из центра города к Красным воротам и громившей по пути магазины с иностранными вывесками[1127]. В июне 1915 г. по требованию министра внутренних дел Н. А. Маклакова Адрианов подал прошение об отставке, а в октябре 1916 г. постановлением Московской судебной палаты бывший градоначальник был обвинен в бездействии и превышении власти во время беспорядков в мае 1915 г.
По мере распространения погрома не участвовавших в нем москвичей охватила паника. Толпы погромщиков врывались не только в торговые заведения, которые, по слухам, принадлежали немцам, но и вламывались в частные квартиры, где якобы прятались немецкие шпионы. Обыватели предпочитали в эти дни не выходить на улицу и оставались дома, заперев двери. Ненависть погромщиков и испуг обывателей — вот две доминировавшие эмоции во время майских событий. «Город явственно охватывало дрожью испуга. Мирное население пряталось по домам», — писал свидетель тех дней[1128].
В частной корреспонденции современников обнаруживается разделение авторов на сочувствовавших погрому и осуждавших его. Первые делали акцент на высокой сознательности толпы, громившей, но не грабившей немецкие магазины, где немцы якобы прятали оружие: «Прошлый четверг все немецкие, австрийские и турецкие магазины были разгромлены и разграблены под благосклонными взорами полиции, которой было приказано не вмешиваться. Все было сломано, но не единой вещи не было украдено. В одном разгромленном немецком магазине нашли бомбы, револьверы и каски прусские»[1129].
Впрочем, об истинном лице погромщиков мы узнаем из письма одного из активных участников беспорядков, которое он написал своему товарищу Матвею Егорову в действующую армию: «Дорогой товарищ Мотя, живем мы слава Богу; обижаться не на что — одеты и сыты, а лишние деньжонки пропиваем на одеколоне. Мы так к нему привыкли, что и не вспоминаем о водке, а достанется — и той попьем… 28 мая здесь был разгром немецких магазинов. Вот когда обогатилась и оделась нищета. Тут тащили все и кто как успел. Многие возили прямо на извозчиках. Мы с Петушком пошли на Ильинку к Вильборну; напились в лоскутки; много принесли домой, а также продали рублей на 25. Мы большей частью пили и тащили коньячек. Пришли с ним домой в семь часов утра вдрызг; костюмы порвали и оба без шапок. Немного отдохнули, похмелились и пошли к Роберту Кенцу; тут мы натаскали много вещей, но у нас все отобрали, так как после семи часов утра вышел приказ задерживать и арестовывать, кто тащит награбленное. Арестованных очень много, много также раненых и мертвых, прямо напивались до смерти, а некоторые просто захлебнулись в бочке, потому что пили прямо из бочек. Вот когда было пьянство, как никогда, была пьяна почти вся Москва»[1130].
Другие, помимо осуждения эксцессов с морально-нравственной стороны, отмечали нанесенный городскому бюджету экономический ущерб: «Самое яркое и точное описание того, что было двое суток в Москве, не может дать настоящего понятия. Ведь разрушили и уничтожили не только на 100–120 миллионов (тем более „скромный подсчет“), не только по миру пустили 80 000 рабочих и служащих, но бессмысленно испортили массу заготовок для армии. Хотели разгромить Меллера, но его с оружием в руках отстояли московские летчики, для этого же командированные. А ведь удайся злодейский, прямо-таки изменнический замысел, вся наша армия была бы без летательных машин, ибо в России это единственный завод с настоящим оборудованием. Просто сердце кровью обливается»[1131].
Известия о московских событиях распространялись по городам России, вызывая такую же неоднозначную реакцию обывателей. В письме из Варшавы в Москву автор предлагал отправить на фронт столичных борцов с немецким засильем. «У вас хулиганы опять разгулялись. Я бы всю эту сволочь на улице же перехватил и отправил на передовые позиции: пусть здесь проявляют свой патриотизм. Здесь люди погибают, а они грабят магазины и бесчинствуют, прикрываясь патриотизмом. Прямо совестно за Москву, что в такое время там находят место такие мерзавцы»[1132].
С другой стороны, в самой действующей армии встречались случаи злорадства относительно пострадавших от московского погрома немцев: «Не знаем, что было у вас в Москве за эти последние дни, но все-таки здесь большинство радуется той крупной победе над внутренними (более опасными) немцами, которая была одержана московским народом. Говорят, что за последнее время было две крупных победы: на Днестре у Журавно над прусской гвардией и в Москве»[1133]. Однако у солдат с немецкими фамилиями падал воинский дух и возникал вопрос, за что же они воюют, раз дома избивают их родных: «Вчера узнал, что 28‐го в Москве устроили погром и выселили всех с немецкими фамилиями. Очень беспокоюсь. Обидно было бы пострадать ни за что, ни про что. Неужели мы виноваты, что носим немецкую фамилию. Кажется, все мы, насколько могли, приносили и приносим пользу нашему дорогому отечеству. Стыдно и горько становится от мысли, что мы еще настолько некультурны и грубы, что можем принести зло человеку от того, что у него немецкая фамилия, не разбирая, полезен он или нет отечеству. Мы, например, хотя и носим немецкую фамилию, но все по духу чисто русские, о тебе тут уж и говорить не приходится. И у нас тут, в действующей армии, у таких же, как и я, русских с немецкими фамилиями, опускаются руки. Думаешь, за что сражаться, что защищать. Семьи наши гонят, неужели же защищать тех, кто гонит мою семью? И горько, и обидно становится, что, вместо покоя для семьи, на что мы могли бы рассчитывать, мы, проливающие свою кровь за отчизну, их подвергают гонению»[1134].
Москвичи, пытавшиеся разобраться в причинах случившегося, важным фактором считали постоянно появлявшиеся в газетах статьи о немецких зверствах, разжигавшие ответную ненависть, а также неосторожные заявления властей: «У нас здесь толпы народа совершенно разгромили все германские и австрийские предприятия. В погроме виноваты три фактора: статьи газет о беспрерывных германских зверствах, многократные отсрочки ликвидации немецких предприятий и, главное, бестактное интервью, данное кн. Юсуповым двум интервьюерам еще до приезда сюда, когда он сказал, в общем, что стоит на стороне немецких коммерсантов»[1135]. Другие, наоборот, считали главноначальствующего над г. Москвой кн. Ф. Ф. Юсупова (старшего) чуть ли не организатором беспорядков. Эта позиция отразилась в стихотворении известного поэта-современника В. П. Мятлева, в котором были следующие строки:
Некоторые современники считали, что погром был непосредственно организован полицией. В частности, об этом в своем дневнике писал Л. А. Тихомиров, который выделял две группы погромщиков: первая, под прикрытием полиции, со списками магазинов, принадлежавших немцам, обходила торговые заведения и сверяла полученную информацию с документами, которые предоставляли управляющие; вторая шла следом и устраивала погром в тех заведениях, которые не прошли проверку первой группы. «Когда регулярные отряды удалялись, на груды погромленного начали набрасываться разные лица, бабы и прочие — растаскивать… Тут же явился и грабеж, особенно когда появились пьяные. Пьянство началось с разгрома немецких винных складов. У Шустера в погребах ходили по колено в водке. Разумеется, начали пить, поили и публику. Таких складов разбито несколько. Утром наша Маша, выйдя на Смоленский рынок, видела по Новинскому бульвару и рынку множество спящих пьяных, около которых валялись бутылки. В том числе валялся и городовой», — писал Тихомиров[1137].
Остававшиеся в городе немцы, пережившие эту трагедию, понимали, что вслед за майским погромом могут последовать и другие. Даже спустя месяц в письме из Москвы за подписью «Адольф» к брату в Швейцарию от 30 июня чувствовалась тревога за пережитое: «Мою телеграмму относительно выдержанного нами погрома ты, кажется, не понял, а то не написал бы такую равнодушную карточку. В нашем совершенно разграбленном доме работают теперь плотники, надеюсь, в последний раз. Мебель мы опять купили, одежду и белье заказали. Но мы все не можем отделаться от ужаса пережитых впечатлений. Марго живет в постоянном страхе и потому как нам ни жаль, мы хотим продать нашу престижную дачу в Сокольниках и переселиться в центр города и сделать это как можно скорей несмотря на чудную погоду. Здесь наверно еще будут большие волнения, хотя пока… спокойно, но глухая ненависть народа ко всему иностранному продолжается. Нас просто считают за паразитов, если не за воров даже. В Лосине все было спокойно и теперь тоже; мою дачу там также хотели разграбить, но полиция не допустила»[1138].
Однако майские события несли в себе опасность не только для немцев и различных иностранных торговцев. Как вспоминал генерал Ю. Н. Данилов, протест толпы приобретал политическую направленность: звучали оскорбления в адрес «немки» императрицы Александры Федоровны, от которой требовали ухода в монастырь по примеру ее сестры, вдовы великого князя Сергея Александровича, а также раздавалась брань по отношению к Гришке Распутину[1139]. О том же в своем дневнике писал М. Палеолог, отмечая антидинастическую направленность беспорядков: «Московские волнения носили чрезвычайно серьезный характер, недостаточно освещенный отчетами печати. На знаменитой Красной площади, видевшей столько исторических событий, толпа бранила царских особ, требуя пострижения императрицы в монахини, отречения императора, передачи престола великому князю Николаю Николаевичу, повешения Распутина и проч. Шумные манифестации направились также к Марфо-Мариинскому монастырю, где игуменьей состоит великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова великого князя Сергея Александровича. Эта прекрасная женщина, изнуряющая себя в делах покаяния и молитвах, была осыпана оскорблениями: простой народ в Москве давно убежден, что она немецкая шпионка и даже что она скрывает у себя в монастыре своего брата, великого герцога Гессенского»[1140].
Хотя газеты не упоминали об антицарских выступлениях масс и пытались представить погром исключительно в националистическом русле недовольства народа «немецким засильем», в императорской семье о них знали. Александра Федоровна в письме к Николаю II упомянула о произошедшем тогда с сестрой инциденте: «Феликс (князь Юсупов-старший. — В. А.) сказал Ане (Вырубовой. — В. А.), что тогда бросали камнями в карету Эллы (вел. кн. Елизаветы Федоровны. — В. А.) и плевали в нее, но она не хотела об этом ничего говорить нам — опять боялись беспорядков в течение этих дней неизвестно почему»[1141].
Напуганные московскими событиями петроградские немцы в июне ожидали повторения этих событий в столице, а спустя ровно год в Москве появились слухи о новом готовящемся антинемецком погроме. В. П. Булдаков пишет о том, что московский погром уместно считать своеобразной репетицией Февральской революции и апробацией известного лозунга «грабь награбленное»[1142]. Исследователь обращает внимание на архаично-стихийные проявления действий погромщиков, стимулированные распространявшимися слухами о том, что «немцы воду отравили». Подобный слух был характерен для массовых фобий чумных времен и с тех пор был закреплен на архетипическом уровне массового сознания. Фобии Первой мировой войны открывали двери самых темных инстинктов коллективного бессознательного.
История майского погрома демонстрирует особенности массового сознания, когда навязанные пропагандой и закрепленные стихийно распространявшимися слухами стереотипы провоцировали мощные эмоции, как правило, из «триады враждебности», которые затем выливались в агрессивные и аффективные коллективные действия — бунт. Вместе с тем, помимо аффекта, в погроме можно усмотреть и некоторые рациональные изменения общественного сознания. Генерал Ю. Н. Данилов не без основания считал, что в майских беспорядках проявилось и некоторое разочарование действиями союзников на фронте, в связи с чем разгромы французских магазинов не были случайными. Русский посол в Париже А. П. Извольский сообщал, что французское правительство в майских погромах в Москве «склонно видеть враждебное отношение русского народа не только к немцам, но и вообще к иностранцам»[1143]. С этим можно отчасти согласиться, если принять во внимание, что погромы, германофобские по форме, по содержанию являлись протестом против наступавшей хозяйственной разрухи, были попыткой поиска внутренних виновных в неудачах как на фронте, так и тылу. В конечном счете природа этих погромов рано или поздно проявлялась в более политически направленном революционном протесте. Не случайно среди московских рабочих ходили разговоры о том, что майский погром был лишь репетицией того, что должно повториться в Петрограде, причем в этом случае главной целью бунтовщиков должен был стать Зимний дворец. Б. И. Колоницкий, разбирая проявления англофобии в России в годы войны, указывает, что первоначально источником антианглийских слухов являлась германская пропаганда, пытавшаяся посеять раздор среди союзников, однако по мере затягивания войны в России формировалась собственная благодатная почва. Так, издававшийся П. Ф. Булацелем «Российский гражданин» занимался неприкрытой антианглийской пропагандой, что вызывало протест со стороны Дж. Бьюкенена[1144]. Английский посол считал, что англофобия исходила от С. Ю. Витте, изначально занявшего антивоенную позицию. Накануне нового 1915 года Бьюкенен произнес в Английском клубе речь, в которой упомянул «некоторых известных германофилов», настраивавших общество против Англии. Витте справедливо записал этот выпад на свой счет[1145]. В это же время М. Палеолог отмечал распространение в русском обществе «галлофобии», сопровождавшейся утверждениями, что Франция втянула Россию в войну, чтобы вернуть себе Эльзас и Лотарингию. Подобные настроения распространялись и в армии. Англия и Франция считались главными виновниками потерь России в войне.
Вместе с тем противоречия между союзниками по Антанте носили более глубокий характер. Республиканская Франция и конституционная монархия Великобритании рассматривались русскими правыми кругами как источник опасности для российского самодержавия, тем более что западная антигерманская пропаганда и отечественная демократическая представляли войну как борьбу демократии с царизмом и деспотией. Л. Андреев 4 октября 1914 г. иронизировал, что будь российские власти умнее, «они дрались бы с Вильгельмом против Франции и Англии»[1146]. К концу 1916 г. в правых кругах возросла настоянная на слухах уверенность, что Дж. Бьюкенен поддерживает российских революционеров[1147].
Несмотря на то что, по мнению некоторых современников, массовая германофобия вытесняла антисемитизм, последний также расцветал в годы войны. Тульский обыватель в октябре 1914 г. в письме сделал точное замечание: «Антигерманизм, антисемитизм, антиукраинство — это все ягоды одного поля, растущие на одном корне и друг друга питающие. Чем полнее расцветет антигерманизм, тем ярче распустится юдофобство»[1148].
Прежде всего резкий всплеск юдофобии прокатился по прифронтовым регионам. Так, польская националистическая печать, вдохновленная обещаниями Николая Николаевича и желая засвидетельствовать свою преданность России, принялась «разоблачать» поведение евреев, умудрившись перещеголять в антисемитизме даже правые российские издания. Наряду с русскими немцами евреи обвинялись в массовом шпионаже в пользу Германии. Учитывая ущемленное положение евреев в России, многие априори считали их предателями. Однако ущемленное положение других народов России также могло являться поводом к подобным подозрениям. В частности, в перлюстрированной корреспонденции можно усмотреть проявления коллаборационизма среди мусульман Кавказа, не желавших воевать с мусульманами-турками, украинцев, чьи соплеменники в Австрии пользовались большими национальными правами, и тех же самых поляков, мечтавших о независимости и считавших Россию тюрьмой.
Политика великого князя Николая Николаевича по массовому выселению «неблагонадежных элементов» из прифронтовой полосы подвергалась критике не только обывателями, но и высшим чиновничеством. Так, дворцовый комендант В. Н. Воейков писал о главнокомандующем: «Великий князь, будучи неуравновешенным, поддавался впечатлениям минуты; никогда не имея определенного плана действий, он, под влиянием многочисленных советчиков, нередко отдавал, как говорят французы, „ordre“ (приказ), „contre ordre“ (отмена), тем самым создавал „désordre“ (путаница). Особенно много жалоб поступало на его распоряжения по эвакуации Царства Польского. Несмотря на неоднократные обращения по этому поводу Совета Министров к штабу Верховного Главнокомандующего, продолжалось полнейшее разграбление нашими отступавшими войсками мирного населения, разгром богатейших усадеб с историческими дворцами и совершенно ненужные выселения местных жителей, приводившие польский край к полному разорению и к наводнению центральных губерний России насильно эвакуируемыми из черты оседлости евреями»[1149].
У обывателей претензий в адрес евреев было больше, чем в адрес этнических немцев. Если последних обвиняли в сочувствии Германии и шпионаже, то евреи, торговавшие продуктами, обвинялись в намерении отравить русских солдат, а поддавшиеся юдофобии раненые пугали друг друга, что врачи-евреи в лазаретах специально без необходимости ампутируют воинам конечности. Генерал Н. Н. Янушкевич, начальник штаба Верховного Главнокомандования, распространение в армии сифилиса объяснял кознями евреев, которые на свои деньги содержат зараженных женщин и предлагают их русским солдатам[1150]. Абсурдность слухов не смущала массовое сознание в условиях распространения коллективных фобий. В конце концов юдофобия привела к тем же результатам, что и германофобия: образ еврея-врага перенесся на представителей правящей династии. Так, крестьянин Ярославской губернии Василий Трофимов сказал 15 августа 1915 г.: «Николай Николаевич… из евреев, боится немцев и находится в их руках; государыни наши тоже из евреев»[1151]. В кругах образованных антисемитов, понимавших цену слухам о еврейском происхождении членов династии, говорили о связях Распутина с евреями-банкирами и уже через него переходили на демонизацию императрицы Александры Федоровны.
В начале ноября 1914 г. население Львова жило ожиданиями еврейского погрома. В качестве профилактической меры евреи выставляли в своих окнах православные иконы, причем то же самое делали представители и других национальностей, включая русских, опасавшихся, что возбужденная толпа может перепутать их с евреями[1152]. Антисемитский мотив часто вспыхивал во время продовольственных погромов, когда агрессивные крестьянки, солдатки, начиная громить рыночные лавки, обвиняли еврейских торговцев во взвинчивании цен. Подобные события разыгрались 7 мая 1916 г. в Красноярске: торговка мясом еврейка Ф. Я. Синец поругалась с одной покупательницей-солдаткой, возмущавшейся ценами. Покупательницу поддержала толпа, и в результате начавшегося погрома были разграблены 51 еврейская и 11 русских лавок, десятки людей были избиты (включая и русских торговцев)[1153]. Исследователи отмечают, что в этих погромах доминировали не столько этнические, сколько социально-экономические причины. Вместе с тем в Енисейской губернии в годы мировой войны ходили слухи о существовании тайной еврейской организации, помогавшей с побегами пленным немцам и австрийцам.
Следует дополнить, что образ внутреннего врага в «патриотическом» дискурсе формировался не из одних только немцев и евреев. Первая мировая война подняла мутную волну ксенофобии, которая всколыхнула застарелые национальные конфликты. Понимая это, власти с большим подозрением относились к иноверческим народам. МВД отчитывалось перед дворцовым комендантом В. Н. Воейковым в октябре 1915 г.: «С возникновением войны в МВД стали поступать сведения о подозрительном поведении некоторых групп татарского населения и о возможности, якобы, с их стороны враждебных выступлений, в случае успеха турецкого оружия. С своей стороны турецкое правительство, в связи с подготовлением к войне, было озабочено возбуждением против России племен, населяющих, главным образом, Кавказ и Туркестан, и с этой целью, по имеющимся сведениям, командировало туда турецких эмиссаров для пропаганды среди мусульманского населения идей панисламизма. Под влиянием этой пропаганды среди некоторой части мусульман Кавказа и Туркестана, действительно, стало замечаться стремление к оказанию в той или иной форме активной помощи Турции. Симпатии в единоверной Турции среди проживающих в империи мусульман, по-видимому, и в настоящее время поддерживаются турецкими и афганскими эмиссарами, так как среди турецких и кавказских мусульман стало замечаться стремление к проявлению симпатий в более реальной форме, в виде денежных сборов на военные нужды Турции, а среди сартовского населения Туркестана образовались даже „маджахиддины“ — тайные комитеты, имеющие своей целью ведение агитации за восстание против России и объединение всех мусульман под властью турецкого султана. Комитеты эти, по сведениям, вошли в сношение с афганским правительством, подстрекая его к выступлению против России и обещая свою помощь, в случае открытия военных действий. Вообще же, некоторая часть мусульманского населения империи, сохраняя внешнюю лояльность, сочувственно относится к туркам и немцам и с интересом следит за действиями турецких и германских войск»[1154].
Если описанный московский майский погром проходил под знаменем борьбы с внутренними немцами, то продолжавшийся два дня Астраханский погром, помимо немецкого фактора, включал и персидский. Ситуация с продуктами питания в Астрахани обострилась еще в августе 1915 г., когда на имя губернатора пришло анонимное письмо «от жителей Астрахани»: «Если торгующими готовым платьем и обувью, а также мучниками не будут понижены вздутые цены на их товары, то мы (заявители) принуждены будем учинить над ними и их товарами свою инквизицию, как это было в других городах»[1155]. Любопытна в данном контексте апелляция к «другим городам»: ходившие среди народа слухи о погромах в разных уголках империи являлись руководством к действию. Однако губернатор И. Н. Соколовский, рассчитывая на собственный авторитет в городе (он попал в немецкий плен, но бежал и вернулся в Астрахань героем), не придал значение этому письму. Вместе с тем межнациональные отношения в городе накалялись. Кроме виновных во всех бедах немцев и евреев, астраханцы с большим подозрением стали относиться к проживающим в городе персам. Поводом для выплескивания накопившейся злости послужил конфликт именно на национальной почве: 8 сентября на берегу Волги был избит перс — чистильщик обуви. В толпе зазвучали призывы к избиению персов, и женщина, бывшая тому свидетелем, предупредила торговавшего фруктами в Малых Исадах перса Кафарова. Кафаров и другие торговцы-персы заперли свои лавки, но это только еще больше разозлило толпу, во главе которой стоял ратник-ополченец татарин Карбасов. Те же ратники, числом около пятидесяти человек, переправившись на другой берег Волги, избили еще одного чистильщика сапог, далее — вафельщика, разграбив имущество и товар в бакалейной и посудной лавке и в квартире Касима Рахманова. Вслед за тем толпа, разогнанная было полицией, перешла в соседний со станцией Архиерейский поселок, где также избила и ограбила зеленщика и бакалейщика. Все избитые были персами, причем толпа проявляла известную разборчивость и каждый раз удостоверялась в национальной принадлежности своей жертвы, в чем обнаруживается сходство с московскими событиями. Если выяснялось, что лавка, где уже начался погром, принадлежала не персу, люди прекращали громить ее и уходили. Такая организованность говорит о спланированной заранее акции и об авторитете ее руководителей, так как в условиях стихийно вспыхнувшего бунта остановить погромщиков практически невозможно. На следующий день расширился не только состав погромщиков (к ратникам присоединились женщины, подростки и прочий люд), но и национальный состав жертв. 9 сентября беспорядки начались в мучном ряду, где с толпой в пререкания вступил торговец-немец Кильтау. Погромщики по акценту узнали в нем немца и с криками «бей его» кинулись на Кильтау. Тот скрылся, пробежав через мучную лавку Степашкина, на которой толпа и выместила свою злость. Далее были разгромлены лавки Бореля, Герляха, Шмидта, Фиша и Мезера, Рейнеке и др. Всего пострадало 9 немецких и 2 русские лавки. Свидетели отмечали, что пока одни погромщики просто уничтожали товар, другие, преимущественно женщины и дети, аккуратно его заворачивали и забирали с собой. Многих удивляло, с какой легкостью некоторые женщины убегали от полиции с мешками-пудовиками (16,3 кг) с мукой. Полиция предпринимала робкие попытки остановить погром, но в силу своей малочисленности не справлялась, в то время как вызванные казаки играли роль пассивных наблюдателей, а по словам некоторых свидетелей — даже выражали сочувствие громилам. Полицмейстер Робуш было задержал выбежавшего из лавки Бореля татарина, которого передал казакам, но те его отпустили. Днем на место погрома приехал И. Н. Соколовский и лично стал убеждать толпу разойтись. Слова губернатора имели временный успех, но как только он уехал, погром возобновился. Из мучного ряда толпа, минуя несколько лавок, начала громить на Шоссейной улице магазин Зингера, откуда вытаскивали швейные машинки. Их либо разбивали о каменный тротуар, либо те, что поменьше, швыряли в окна расположенного по соседству посудо-лампового и стекольного магазина Штейна. От полного разгрома магазин Штейна спас его приказчик Абрамов, убедивший толпу не подниматься на второй этаж, так как там якобы располагались жилые помещения, на самом же деле на втором этаже находился склад самоваров. Любопытно, что действия громил проходили не только с известной долей организованности, но еще и с музыкальным сопровождением: было разгромлено отделение фирмы «Граммофон» на Никольской улице, управляющим которого был Гульденбальдт. Ратники вынесли из него гармони, и дальнейший погром шел под музыку. Скрупулезность громил в выборе жертв проявилась у аптекарского магазина Керна, находившегося на Большой Демидовской улице: в толпе возникли разногласия по поводу национальности владельца: одни говорили, что он немец, другие — что русский. Второе мнение подтвердилось, так как Керн оказался православным. Правда, щепетильность толпы в национальном вопросе дала сбой у магазина золотых и серебряных вещей Раппопорта. Кто-то в толпе предложил не громить магазин, так как Раппопорт русский, на что был дан ответ: Раппопорт — жид, германский подданный. В конце концов погром был остановлен вызванными двумя сотнями Астраханского казачьего полка[1156].
В. П. Булдаков в монографии «Хаос и этнос» обратил внимание на то, что российская власть понимала патриотизм как «безоглядное верноподданничество», а потому любые проявления протеста, как, например, в связи с попытками привлечь коренное население Северного Кавказа и Средней Азии к тыловым работам, вызывало среди чиновников чувство бессознательного страха перед панисламизмом и пантюркизмом[1157]. Хотя власти и отмечали, что эти идеи в силу их утопичности не пользовались популярностью.
Бытовая ксенофобия, периодически выливавшаяся в погромы, предоставляла властям враждебных государств возможность использовать ее в своих интересах. Немцы и австрийцы распространяли в прифронтовой полосе агитационные листовки, которые убеждали представителей «угнетенных народов России», что «свобода идет из Европы», а российские погромщики будут изгнаны из Польши, Литвы, Белоруссии, Украины[1158].
Бытовая ксенофобия становилась также фактором невротизации российского общества. Причем страдали не только те, чьи права ущемлялись, но и сочувствующие им современники, чей уровень эмпатии не позволял участвовать в развязанной травле. Нередко конфликты вспыхивали среди родственников, по-разному понимавших природу патриотизма. А. Н. Бенуа описал скандал, разгоревшийся 11 декабря 1916 г. за обедом у его брата. К десерту подошли две кузины, которых в семье прозвали Гамбургскими, так как они родились в Германии. А. Н. Бенуа в шутку обратился к ним с приветствием на немецком языке, вследствие чего его брат Л. Н. Бенуа громко, с крайним раздражением воскликнул: «Я запрещаю говорить в моем присутствии на этом поганом языке!» После этого с дочкой А. Н. Бенуа случился приступ: «Она вскочила, подошла к дяденьке и стала в истерике на него кричать ужасные слова. „Кровопийцы, мерзавцы, убийцы!.. — так и посыпались!.. — Мало вам пролитой крови? Бог вас накажет!!!“ Несчастный Леонтий от такой неожиданности совсем оторопел… Насилу Атечку оттащили и увели в другую комнату, где с ней сделался форменный припадок. А вообще все менее выносима семейная атмосфера»[1159]. Война и пропаганда разливали в обществе ненависть, создавая почву для будущих социальных, этнических и политических конфликтов. Патриотическая пропаганда и действия военных властей, в основе которых лежала эксплуатация образов внешнего и внутреннего врага, способствовали распространению массовых фобий, не дававших воспринимать действительность рационально и порождавших абсурдные слухи, которые по мере ухудшения внутриполитической ситуации в стране стали переноситься на представителей дома Романовых. Общая социально-экономическая ситуация обостряла застарелые этнические конфликты и превращала национальный вопрос в революционизирующий фактор.
[1120] Краузе Ф. Письма с Первой мировой… С. 173 (примеч.)
[1121] Жилкин И. В. Московский погром // Вестник Европы. 1915. № 9. С. 302.
[1122] Харламов Н. П. Избиение в Первопрестольной. Немецкий погром в Москве в мае 1915 года // Родина. 1993. № 8–9. С. 129–130.
[1123] Там же. С. 130
[1124] Жилкин И. В. Московский погром… С. 306.
[1125] Деннингхаус В. Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494–1941). М., 2004. С. 352.
[1126] Гатагова Л. С. Москва во власти охлоса (о немецких погромах в 1915 г.) // Проблемы этнофобии в контексте исследования массового сознания: Сб. научных статей. М., 2004. С. 120.
[1127] Гатагова Л. С. Москва во власти охлоса… С. 115.
[1128] Жилкин И. В. Московский погром… С. 310.
[1129] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1006. Л. 45.
[1130] Там же. Л. 100.
[1131] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1013. Л. 43.
[1132] Там же. Л. 30.
[1133] Там же. Л. 21.
[1134] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1013. Л. 49.
[1135] Там же. Л. 26.
[1137] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 66.
[1138] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1007. Л. 6.
[1139] Данилов Ю. Н. На пути к крушению. М., 2000. С. 130.
[1140] Палеолог М. Дневник посла… С. 313.
[1141] Письма императрицы… Т. 1. С. 120.
[1142] Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917–1918 гг.: условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. М., 2010. С. 91–92.
[1143] Данилов Ю. Н. На пути к крушению… С. 131.
[1144] Колоницкий Б. И. Политические функции англофобии в годы Первой мировой войны // Россия и Первая мировая война… С. 275.
[1145] Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата… С. 144–145.
[1146] Цит. по: Булдаков В. П., Леонтьева Т. Г. Война, породившая революцию… С. 121.
[1147] Спиридович А. И. Великая война… Кн. 2. С. 230.
[1148] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 997. Л. 1652.
[1149] Воейков В. Н. С царем и без царя. Гельсингфорс, 1936. С. 158–159.
[1150] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1008. Л. 2; Гольдин С. Евреи и шпиономания в русской армии в годы Первой мировой войны // Лехаим. 2007. № 3.
[1151] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 404.
[1152] Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 449.
[1153] Хоменко Д. Ю. Рост антиеврейских настроений в Енисейской губернии в годы Первой мировой войны // Сибирь и войны XIX–XX веков: Сб. материалов всероссийской научной конференции. Новосибирск, 2014. С. 53.
[1154] ГА РФ. Ф. 1с/97. Оп. 4. Д. 10. Л. 51–51 об.
[1155] РГИА. Ф. 1284. Оп. 47. Д. 363. Л. 5.
[1156] РГИА. Ф. 1284. Оп. 47. Д. 363. Л. 3–4 об.
[1157] Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917–1918 гг.: условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. М., 2010. С. 52–53, 63.
[1158] Там же. С. 36–37.
[1159] Бенуа А. Н. Мой дневник… С. 60.