Помимо реконструированной метасказки «о царе и мировой войне» нельзя не упомянуть о том, что в народе ходили сказки на конкретные сюжеты современности. Крестьяне называли их «наиновыми сказками» — весьма удачное название, учитывая их одновременно новый и наивный характер. В этих сказках нередко героями становились известные персонажи. Крестьяне в тылу склонны были героизировать солдат, а сами солдаты в 1917 г. попытались найти другого кандидата на роль сказочного положительного героя. Им становится разрекламированный антимонархической пропагандой Григорий Распутин. Солдатская молва слагает наиновую сказку о царе с его участием: «Жили-были царь с царицей. Всего у них через силу много. Соскучились с перебытков разных. „Подавай ты нам, — говорят, — во дворец царский сермяжного самого мужика со смердьими словами. А то князья-графы нам до некуда тошны стали“. Вот и пришел Гришечка и так их царские утробы распотешил, что уж всего им для Гришечки того мало: „Гадь, Гришечка, на наши царские головы“. Призавидовали тут графы и князи, Гришечку заманили и убили. А чудо было — царя с престола свалило»[1027].
М. М. Бахтин, изучая европейскую смеховую культуру Средневековья, пришел к выводу, что бранная лексика и акты, связанные с дефекацией, суть метафорическое ниспровержение сакрального «верха» до телесно-профанного «низа»[1028]. Примечательно также, что испражнения играли большую роль в распространенных в Европе праздниках глупцов (представленных в русской традиции скоморошьими травестиями), что архетипически оправдывает мотив дефекации на голову царя-дурака. Образ испражняющегося на царя и царицу Распутина соответствовал также и сказочному персонажу мужика-простака, благодаря природной хитрости обманывающего глупого царя. Не случайно акт дефекации в сказке логически связан с произошедшим после этого чудом — «царя с престола свалило». Дефекация на царя, таким образом, являясь метафорой профанации сакрального, выступает ритуальной формой свержения самодержца.
Показательно, что костромские крестьяне, узнав об убийстве Распутина, наделили его статусом народного мученика: «Он был из народа; он доводил до царя голос народа; он защищал народ от придворных — и вот придворные его убили»[1029]. Те же самые разговоры записала со слов раненых солдат и С. Федорченко: «Сказывали, от народа будто Распутин к царю приставлен был всю правду говорить. Не простой люд его извел», «У нас разно про того Распутина знали. Кто и за святого считал. Сказывали, будто один он правду царям говорил. За то будто и убили его вельможи»[1030].
Тем не менее, несмотря на архетипические мотивы в сказке о царе и Гришке, стать подлинным героем Распутину не позволил ряд факторов: это и убийство, произошедшее ранее «финала» всей сказки; нераспространенность упоминаний о нем в крестьянском политическом дискурсе до 1917 г.; общая негативная оценка Распутина как царского приспешника, символа грехопадения двора. «Сперва-то он хорошо будто народу служил, да переманили его баре, золотом купили, и на баб обласел. Вот и продал он народ, хоть и наш был, серый человек», — объясняли солдаты грехопадением конец Распутина[1031]. В результате приведенная сказка про Гришку может рассматриваться лишь в качестве более позднего исключения формировавшегося сказочного метадискурса.
С помощью наиновых сказок формировалась народно-мифологическая картина Гражданской войны. Солдаты из крестьян, например, передавали такую версию приезда В. И. Ленина в Россию в апреле 1917 г.: «Как ему в родную землю попасть? Не пускают его ни короли, ни вельможи, ни военные разные власти. Чуют власти, что на вред он им, народу же на помощь. Бьется этот человек, как птичка в стекло, — не пробьет никак. А лететь ему вольно хочется на свою далекую родину. Он туда, он сюда — нет проезда! И видит он — русский солдат идет теми чужими землями, и идет в нашу сторону. „Куда ты?“ — спрашивает. „Отпускной я, иду проведать родину и родню“, — отвечает солдат. „Ох, прошу тебя, возьми ты меня с собой и невидимо, и незнаемо! Если возьмешь, всей нашей земли жизнь облегчится!“ Посмотрел на него солдат со вниманием: стоит перед ним невелик ростом человек и насквозь разумом светится, от добра, от ума лобастый, простой весь. Солдат же народ дошлый, при случае и наколдовать умеет. Дунул-плюнул солдат и подвез нужнейшего нам человека, прямо в Питер к Николаевскому вокзалу. А там уж его дружки встретили. Вот самая наиновая сказка»[1032]. Как видим, в народном сознании мотив пломбированного вагона был заменен колдовством дошлого солдата, что делало Ленина подлинным героем от народа. Конечно, ходили среди крестьян и прямо противоположные слухи о председателе СНК, в том числе наделявшие его инфернальными характеристиками. Впрочем, многие исследователи считают большинство комплиментарных сказок о Ленине псевдофольклором, текстами, сфальсифицированными в сталинскую эпоху[1033], другие авторы все же настаивают на подлинности некоторых из них[1034]. А. А. Панченко, критически настроенный относительно ленинианы, признает, что сказки о советском вожде возникли «не на пустом месте»[1035].
Следует заметить, что использование литературных дискурсов как интерпретационных моделей было характерно и для деревни, и для города. Если необразованные или малообразованные крестьяне в качестве когнитивной модели использовали народную сказку, то образованные слои также находили себе тексты, с помощью которых наполняли смыслом новую фронтовую повседневность, — как правило, ими становились известные литературные произведения. Так, Пол Фассел выделяет роман Дж. Баньяна «Путь паломника», который формировал у британских солдат своеобразные смыслы войны в религиозно-мистическом ключе[1036]. В дневниках некоторых русских офицеров встречались упоминания героя популярного в России писателя Кнута Гамсуна лейтенанта Глана[1037]. Показательно, что Глан, тяготясь бессмысленностью своего существования, ищет и находит свою смерть. Первая мировая война предоставила современникам, поставив их лицом к смерти, возможность переосмыслить свою жизнь и свои ценности.
Таким образом, мы видим, что в крестьянском политическом многоголосии периода Первой мировой войны обнаруживается пласт близких по семантике и форме высказываний, складывающихся в единый дискурс. Его полифоническая структура, связанная с архетипическими стереотипами, религиозно-идеологической пропагандой, распространяемыми странниками слухами соответствовала уровням массового сознания и определяла интерпретацию актуальных событий. Отдаленность крестьянского мышления от рациональной текстовой культуры наделяла фольклорно-архетипические модели особенным значением, в результате чего период военных неудач и хозяйственный кризис в империи рассматривались крестьянами в соответствии с эсхатологическими представлениями как божья кара за царские прегрешения. Массовость подобных воззрений проявилась в формировании метадискурса, в основу которого легли высказывания, семантически и стилистически связанные с народной сказкой, которая в традиционной культуре несла важную дидактико-социализирующую функцию. В соответствии со сказочным фольклором для преодоления бедствий необходимо было наказать или устранить основных антигероев, однако жизнь в итоге оказалась куда более жестокой, чем сказка. Если по логике последней погрязшие в разврате (оказавшиеся в беде) по вине ложного героя-антагониста царские дети должны были быть спасены героем, который в результате этого становился царем, то в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. они вместе с родителями-антигероями были расстреляны в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге по решению Уральского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.
Изучение массовых настроений российского крестьянства как носителей устной культуры затрудняется не только известной ограниченностью источниковой базы, но и спецификой народной ментальности, которую исследователи характеризуют как синкретичную. Синкретизм крестьянского мышления приводил к амбивалентности попадавших в поле зрения народа категорий. В этом отношении внешняя покорность мобилизации согласовывалась с внутренним неприятием войны, а желание проучить немца соседствовало с признанием, что если немец победит, то при нем жить будет лучше. Показательны метаморфозы образа Николая II, воспринимавшегося некоторыми крестьянами олицетворением зла, воплощением Антихриста; вместе с тем, согласно другим высказываниям, именно Антихрист должен осуществить вековую мечту народа — дать крестьянам землю. Тем не менее массовое оскорбления царя и членов его семьи позволяет говорить о десакрализации императорской власти, внутреннем отречении народа от своего царя. Крестьянский дискурс о войне и царе, выражавшийся в слухах, а также высказываниях, обнаруживающих фольклорную основу, может быть интерпретирован в качестве сказки, в которой царь оказывался главным антагонистом героя — народа, вовлеченного в мировую бойню в результате измены верхов. Образ царя-антагониста наполнялся в конечном счете политическим содержанием, предопределяя будущее крушение монархии.
Раздел 4. Текст. Письменная городская культура и иррационализация массового сознания обывателей
В данном разделе речь пойдет о тех представлениях обывателей, которые были формально закреплены в письменной городской культуре. Следует оговориться, что хотя раздел посвящен «тексту», последний будет пониматься в узком смысле этого слова, как результат вербального письма. В предыдущем разделе уже было показано, что совокупность устных высказываний крестьян также создавала свой вполне структурированный текст-нарратив, который был реконструирован в форме «сказки о царе и мировой войне». В следующем разделе мы рассмотрим существовавшие визуальные тексты. Тем не менее очевидно, что письменный текст, в отличие от устного или визуального, имеет более строгую упорядоченную структуру и, что самое главное, предполагает меньшую вариативность его интерпретаций реципиентом.
Признание различных форм текста пришло в лингвистику не сразу. И. Р. Гальперин, например, отрицал существование устного текста, полагал, что акт коммуникации порождает текст, когда он упорядочен и лишен спонтанности[1038]. Ю. М. Лотман, признавая существование устного текста, все же обращал внимание на зыбкую и подвижную его форму, предлагал «разовые» тексты-речи называть «не-текстами», так как они не остаются в культуре[1039]. Вместе с тем уже рассмотренные теории полифонизма М. М. Бахтина и интертекстуальности Ю. Кристевой демонстрируют возможности реконструкций устных текстов и тем самым возвращение их культуре. Тем не менее нельзя не согласиться с К. В. Чистовым, что «любой письменный текст есть некая стабилизированная структура, реально существующая к моменту, когда начинается его восприятие», что отличает его от устного текста[1040].
Любая речь строится по определенным логическим законам, но ее устная, разговорная форма недостаточно структурирована и может содержать невербальные элементы, мешающие восприятию смысла. Письменная форма, наоборот, призвана максимально упростить восприятие сообщения. Возможность «отмотать назад», вернуться к началу чтения, позволяет читателю точнее понять смысл авторской интенции. Люди, вовлеченные в культуру письменного текста, вырабатывают навыки непротиворечивого логического мышления, системы аргументации. Даже чтение священных текстов, сомнительная практика их зазубривания на уроках закона божьего формируют стремление точного, буквального понимания высказывания. Городская среда, предполагающая высокую конкуренцию, ориентирована на получение образования и, вместе с ним, рационального знания. В этом отношении «письменный город» рациональнее «устной деревни». Вместе с тем еще раз отметим, что противопоставление слова письму во многом условно, так как элементы того и другого наблюдаются в мышлении любого человека. Жак Ле Гофф, изучая проявления «ученой» (текстовой) и «народной» (устно-фольклорной) культур в европейской средневековой литературе, обращал внимание на то, что даже в работах клириков заметно влияние фольклорных традиций[1041]. Тем интереснее исследовать процесс, захвативший столичное общество в годы Первой мировой войны, — проникновение иррациональных, настоянных на слухах «знаний» устной культуры в письменную городскую среду.
Хотя слухи изначально относятся к устной форме сведений и о них уже говорилось в разделе, посвященном устной культуре, ниже речь пойдет о тех слухах, которые отразились в эпистолярном наследии образованных слоев (материалы перлюстрации), проникли в периодическую печать, стали предметом разбирательств Департамента полиции в результате доносов. Очевидно, что между слухами необразованных или малообразованных сельских жителей и образованных представителей высших слоев общества есть известные различия, которые, как будет показано в дальнейшем, стирались по мере приближения к революции 1917 г.
Патриотизм как фобия городских обывателей: от антинемецких настроений к слухам о предательстве в верхах
В теории патриотизм описывается в позитивной терминологии, в которой акцент делается на чувстве любви, но на практике, особенно во времена войн и революций, чувство любви сменяет противоположное чувство ненависти. Исследователи неоднократно обращали внимание на то, как важно для поддержания патриотической сплоченности общества создать простой и понятный образ врага, однако опасность заключается в том, что массовое сознание очень легко от реального врага внешнего переключается на поиск вымышленных врагов внутренних, так называемой «пятой колонны». Последнее грозит расколом общества и может быть симптомом приближающейся гражданской войны. Собственно, в 1917–1922 гг. разделение граждан России на «своих» и «чужих», проводившееся в красной и белой пропаганде, проникавшее на уровень бытового сознания людей, во многом выступало движителем Гражданской войны. Однако опыт ненависти был приобретен современниками задолго до революции 1917 г.
Современная психологическая теория дифференциальных эмоций признает наличие эмоциональной системы, в которой ее элементы (дискретные эмоции) взаимосвязаны динамическим и статическим образом, при этом между отдельными элементами наблюдаются иерархические отношения[1042]. Как правило, эмоции не могут длиться долго и перетекают друг в друга. К. Изард использовал понятие эмоциональной триады, описывавшей родственные эмоции, тесно связанные между собой. Например, триада враждебности, по мнению американского психолога, включает в себя три дискретные эмоции — отвращение, гнев, презрение. «Ситуации, активирующие гнев, часто в той или иной мере активируют эмоции отвращения и презрения. В любой комбинации эти три эмоции могут стать главным аффективным компонентом враждебности. Большинство причин, вызывающих эмоцию гнева, подпадают под определение фрустрации», — отмечает психолог[1043]. При этом если говорить об эмоциях не в нейрофизиологическом, а историческом контексте (т. е. иметь в виду не столько эмоции в нейрофизиологическом смысле, которые имеют весьма непродолжительное время действия, а чувства и настроения, им соответствующие), можно уточнить причины конкретной враждебности. В нашем случае в основе травмирующей эмоции, запустившей триаду враждебности к немцам, лежал страх. Страх войны, персонифицированный в страхе перед внешним врагом, привел к распространению гнева, отвращения и презрения не только к подданным Германской империи, но и в конечном счете к русским этническим немцам. Настоянная на триаде враждебности «патриотическая» пропаганда приводила к развитию германофобии, которая в отдельных случаях выливалась в настоящее психическое расстройство.
В политических исследованиях XXI в. все больше внимания уделяется роли положительных и отрицательных эмоций. В 2016 г. Оксфордский словарь английского языка назвал словом года понятие «постправда». Он получил развитие благодаря публикации в 1992 г. эссе Стива Тесича «Правительство лжи», в котором он на примере «Уотергейтского», «Ирангейтского» и «Ирако-Кувейтского» кризисов проиллюстрировал тезис о том, что ложь американского правительства в этих случаях опиралась на желание самого общества быть обманутым во имя психологического комфорта (чувства национального самоуважения)[1044]. Тем самым массовое сознание отторгало правду, предпочитая ей пропагандистские мифы, которые соответствовали эмоциональным потребностям. Страх перед «чужим», лежащий в основе ксенофобии, таким образом, может появляться не только перед лицом опасности физического уничтожения, но и морального дискомфорта. Роль эмоций в принятии политических решений была изучена в оригинальном экспериментальном исследовании Дрю Уэстона «Политический мозг. Роль эмоций в решении судьбы нации», показавшем, что поведение избирателей во многом определяется не наличием рациональной информации, а «сменой компаса от националистической гордости и надежды к гневу и беспокойству»[1045]. За последние несколько лет на эту тему вышли публикации Дж. Стейгер, А. Цветкович, А. Рейнолдс, С. Томпсона и П. Хоггета, М. Нассбаум, Н. Демертзиса, Д. Леммингса и А. Брукс, Н. Уолфа и др.[1046] Современная историография показывает, что патриотизм является эмоциональным феноменом, основанным на взаимосвязанных положительных и отрицательных эмоциях.
В советской историографической традиции термин патриотизм применительно к событиям лета — осени 1914 г. заменялся на шовинизм, источником которого считалась как государственная пропаганда, так и мелкобуржуазное сознание обывателей. Современные историки чаще говорят о национализме как политических практиках. Оригинальную концепцию предложил американский историк Эрик Лор, который по аналогии с «военным коммунизмом» ввел в научный оборот термин «военный национализм». По мнению автора, инициированные властями кампании по выселению подданных враждебных государств, массовые депортации евреев из прифронтовой полосы, борьба с экономическим и культурным «немецким засильем» — все это складывалось в систему государственных чрезвычайных мероприятий как национально-имперских практик. «В центре этой кампании лежала идея использовать войну в качестве оправдания для таких радикальных мер, как депортации, национализация, массовое насилие с целью радикального перераспределения собственности и экономики от немцев, евреев и прочих инородцев к этническим русским и другим коренным группам империи»[1047]. Следует заметить, что, хотя формально никакой единой программы «военного национализма» не было, отдельные заявления и действия военных и гражданских властей, общественных деятелей, а также массовые стихийные акции обывателей создают впечатление согласованности и системности мероприятий «верхов» и «низов». Однако при более детальном изучении проблемы здесь обнаруживается не столько организованное, сколько стихийное начало: заражение массового сознания вирусными раздражителями (как, например, страх перед тайными темными силами) обуславливает типичные реакции и стереотипное поведение его носителей. Не случайно, что у современников, наблюдавших за массовыми погромами, постоянно было ощущение, что толпой кто-то управляет. Публичные эмоции обладают способностью организации масс, пробуждают стадные чувства.
Начало войны естественным образом спровоцировало рост антинемецких настроений, отразившихся в слухах о германском шпионаже. Петербуржцы отмечали, что в первые дни войны «как-то странно сильно» стали говорить о шпионах. У всех на устах была фамилия графини Клейнмихель, «у которой, будто бы, был политический салон, где немцы почерпали много нужных сведений»[1048]. Рассказывали, что ее арестовали, а также и бывшего градоначальника Д. В. Драчевского (вероятно, поводом к слухам послужила его отставка в июле 1914 г. из‐за растраты денежных средств), которого якобы тут же расстреляли. Находились очевидцы расстрела[1049].
Поэт и писатель М. Кузмин с некоторым пренебрежением встретил начало войны и игнорировал на страницах своего дневника военные и политические сюжеты, но после того как 14 августа 1914 г. его знакомый показал ему немецкие политические карикатуры, записал в дневнике: «Не шпион ли? Слухи самые плохие»[1050]. Симптоматично, что Кузмин, страдавший от гомофобии окружающих (в том числе своего сына, который не мог смириться с гомосексуальностью отца), жаловавшийся, что за ним установлен «духовный шпионаж», сам поддался германофобии и шпиономании (впрочем, другой волновавшей его темой был «жидомасонский заговор»).
Толпы «патриотов» выражали свои верноподданнические чувства разгромом немецких торговых заведений. В провинции малообразованные обыватели нередко принимали за немецкие магазины представительства датских фирм. Как уже отмечалось, 22 июля в Барнауле во время погрома пострадали датские заведения. Помимо датчан, часто доставалось русским голландцам, особенно в случае, если они не забывали своего языка, который был созвучен германскому. Проживавший в Екатеринославе К. Гейнрихс в письме от 17 января 1915 г. жаловался на несправедливое выселение из квартиры, ставшее следствием распространения бытовой германофобии, и рассказывал о своих корнях: «Нам пришлось внезапно выехать из дома русского купца, потому что он, из‐за немецкой фамилии, считает нас пруссаками, воюющими теперь против России. Между тем, мы даже не немцы, и уж никак не пруссаки. Мы — фламандские голландцы, из Бельгии… приглашенные в 1700 г. польским королем Сигизмундом осушить болота близ Данцига и Мариенвердера… Когда эта провинция перешла к Пруссии, императрица Екатерина пригласила наших предков переехать в Россию. Теперь мы уже более 135 лет верные подданные России… Мой сын — русский офицер и, как русский патриот, прольет наравне с коренными русскими свою кровь за царя и отечество»[1051].
Однако помимо естественных для войны страха и отвращения к врагу официальная пропаганда искусственно разжигала ненависть к немцам, фабрикуя свидетельства их зверств в отношении мирного населения. Одним из самых известных примеров стала «Черная книга германских зверств», выпущенная уже в 1914 г. под редакцией «доктора» М. В. Головинского — сотрудника Охранного отделения, которому многие историки приписывают авторство известной фальшивки — «Протоколов сионских мудрецов»[1052]. В обращении к русскому читателю Головинский писал: «Действительность иногда бывает неожиданнее всякой фантазии и ужаснее всякого кошмара. Нам не нужно ни сильных выражений, ни красочных сравнений для того, чтобы изобразить весь ужас передаваемых нами фактов, которые всякого беспристрастного историка заставят записать современных немцев в „черную книгу“ варваров и дикарей. Бесконечный вопль страданий несчастной Туган-Барановской, у которой сдирают кожу с черепа, плач детей героя долга казначея Соколова, искалеченные жизни изнасилованных в Ченстохове, крики несчастных сошедших с ума во время ужасного обратного путешествия из Германии, все эти картины так живо стоят перед глазами каждого русского, что не нуждаются в особом художественном таланте для их изложения»[1053]. Истории о зверствах немцев подхватывались периодической печатью и быстро распространялись по России. Заголовки «Немецкие зверства» пестрели в газетах и журналах, появлялись на эту тему и постоянные рубрики.
В мае 1915 г. в газете «Киев» появилась статья на «беспроигрышный» для пропаганды сюжет, как немцы-звери насиловали беззащитную русскую медсестру: «В главном управлении Красного креста получена телеграмма от особоуполномоченного Красного креста… Немцы отправили захваченную сестру в тыл и около двух недель держали в окопах. На ночь ее раздевали до-нага и привязывали за ногу к колу. Несчастную изнасиловало более ста человек. Когда упавшую в беспамятстве сестру милосердия оставили на произвол судьбы, местные крестьяне спрятали ее и привезли в расположение наших войск. В настоящее время у несчастной обнаружены признаки острого помешательства, воспаление брюшины и венерические болезни. Главное управление постановило затребовать все подробности этого ужасного факта, произвести расследование и принять меры к выражению самого резкого протеста против выходящих из всяких границ диких зверств немцев»[1054]. На статью обратили внимание в Департаменте полиции, посчитав, что она может иметь негативные последствия для внутренней жизни[1055].
Для выяснения достоверности всех этих сведений в мае 1915 г. начала работу Чрезвычайная следственная комиссия, которая за все время работы разобрала около 20 000 дел. Однако в качестве этого разбора исследователи сомневаются, указывая, что за одно заседание члены ЧСК умудрялись рассмотреть 100–300 случаев[1056]. Основным источником информации для комиссии стали рассказы раненых солдат, беженцев, военнопленных, сведения, полученные из иностранной печати. А. Б. Асташов отмечает, что убедительных документов, подтверждающих зверства немцев по отношению к мирному населению, найдено не было[1057]. И. Зырянов рассказал, как готовились соответствующие газетные разоблачения на основе показаний раненых воинов. Лазареты прифронтовой полосы ежедневно осаждались журналистами, которые за те или иные подарки выпытывали у раненых нужную информацию. Последние, понимая, чего от них ждут, не скупились на «истории»: «Солдаты добродушно курят папиросы, уплетают за обе щеки шоколадные плитки и в знак признательности врут корреспондентам в три короба о своих подвигах, о немецких зверствах»[1058]. Однако не все свидетели шли на сознательное утрирование или искажение фактов. Многие беженцы, впервые попавшие под артиллерийский обстрел и во время паники потерявшие ориентацию в пространстве, искренне верили в то, что немцы стреляют по мирным жителям, а не по расположенной поблизости воинской части.
Одна из самых резонансных историй была связана с капитуляцией города Калиш 20 июля 1914 г. Пропаганда описывала, как немцы из мортир обстреливали мирный город и расстреливали из пулеметов женщин и детей. В реальности ситуация была несколько иной, хотя жертв среди мирного населения было много. После того как немцы без боя вошли в город и взяли управление в свои руки, среди солдат началась попойка, во время которой произошла стрельба. В начавшейся панике начали обстреливать из пулемета окна домов, так как показалось, что это мирные граждане открыли стрельбу. Чтобы прекратить пьянство и разложение солдат, на следующий день было принято решение выйти из города, но на этом беды не прекратились. Ревизор Калишско-Петроковского акцизного управления З. И. Оппман, чьи показания использовались в качестве обвинения немцев в зверствах, сообщал, что 25 июля паника среди немецких солдат повторилась: «От стрельбы из пушек, винтовок и пулеметов повреждены были многие телефонные столбы, и телефонные провода в большом количестве застилали улицы. Лошадь одного молодого офицера так запуталась в проволоку, что упала на передние ноги; офицер, не отдавая себе отчета о происшедшем, выстрелил из револьвера. Выстрел послужил поводом к всеобщей панике; опять началось обстреливание окон домов, некоторых открытых магазинов и расстрел людей, случайно проходивших по улицам. Стреляли из пулеметов по всему городу»[1059].
В ноябре 1915 г. появился очередной «памфлет», обличающий немецкие зверства, авторства известной «исследовательницы» мирового масонского заговора (иудейско-английского происхождения) графини С. Д. Толь (урожденной Толстой) «Причины осатанения немцев: историческая справка». Теперь к англичанам и иудеям присоединялись немцы, а истоки немецкого масонства Толь обнаруживала в Реформации. Писательница шла дальше Головинского и перечисляла самые жуткие истории о немцах, ходившие в обществе: как расстреляли семилетнего бельгийского мальчика за то, что он пригрозил немецким солдатам деревянным игрушечным ружьем, как у бельгийских мальчиков отрезали правую руку, чтобы они, когда вырастут, не смогли держать ружья, как на глазах матерей подбрасывали на штыках грудных младенцев, как насиловали маленьких девочек и затем отрезали им обе руки и пр.[1060] По мнению Толь, растлевающее влияние масонства привело к развитию у немцев «сатанинской гордыни», а самого Вильгельма II сделало параноиком и неврастеником. Как отмечают исследователи, дегуманизация и демонизация врага являются важной составляющей патриотической пропаганды, снимающей с солдата моральную ответственность за убийство неприятеля, однако побочные эффекты этой стратегии давали о себе знать в психологическом климате тыла, способствуя невротизации общества.
Кроме описания немецких зверств, на театре военных действий доставалось и «внутренним немцам». «Московский листок» писал, что в торговом доме «Мандль и К» заведующий Отто Блюме призывает своих русских служащих свистом, как собак[1061]. Периодическая печать публиковала абсурдные слухи, часто основанные на банальном невежестве, однако в новых психологических условиях сознание городских обывателей как будто блокировало навыки критического восприятия информации. Так, в сентябре 1914 г. «Петроградский курьер», «Русский инвалид», «Русское знамя», а также некоторые провинциальные газеты опубликовали «историю» отъезда из России некой гувернантки Эльзы Шютгоф: «В семье одного известного петроградского профессора в течение двух лет служила бонной немка Эльза Шютгоф. Помимо пылкой любви к фатерлянду и кайзеру, Шютгоф старательно собирала… свинцовую бумагу из-под чая, шоколада, мыла и т. д. Семья профессора сначала недоумевала над этим, но потом привыкла. Когда же немку спрашивали, зачем ей нужны свинцовые бумажки, то последняя отделывалась молчанием. Так прошло два года. В июле была объявлена война с Германией и Австрией. Шютгоф тотчас же заявила профессору, что она едет на родину. В момент отъезда в квартире находилась вся семья профессора. Уложив все вещи на извозчика и холодно простившись со всеми, Шютгоф вышла из квартиры. Не прошло и минуты, немка снова возвратилась. Оказывается, она забыла какой-то пакет. От излишней торопливости пакет выскользнул из ее рук, и по полу разлетелись комочки свинцовой бумаги. Тут-то перед недоумевающей семьей профессора и раскрылась тайна коллекционирования бонной свинцовой бумаги. Собирая рассыпавшийся свинец, разозленная этим немка разразилась следующими словами: „Вы еще не догадались, зачем я собирала у вас в течение двух лет свинцовую бумагу? Так знайте. Когда я жила в деревне, близ Штеттина, наш пастор, во время проповеди, говорил, чтобы женщины Германии, в особенности же те, которым приходится жить в чужой стране, с особым рвением собирали кажущуюся негодной в хозяйстве свинцовую бумагу из-под чая, шоколада, мыла и т. п. Присылайте собранный свинец мне, говорил он, а я буду передавать его на заводы для изготовления пуль. Помните же, дети, говорил он, какую пользу вы можете оказать своей родине“… Не успели слушатели прийти в себя, как торжествующая немка хлопнула дверью, успев еще крикнуть: „Мною собрано и выслано в Германию десять таких мешков, по пяти фунтов каждый!“»[1062] Весьма показательно в этой истории почти алхимическое превращение пищевой алюминиевой фольги в свинцовую бумагу. Впрочем, следует отметить, что в условиях невротизации общества в головы травмированных войной обывателей могли приходить куда более безумные идеи.
Страх перед «внутренним немцем», врагом порождал бытовую подозрительность и агрессию, поэтому неудивительно, что патриотические акции часто оборачивались хулиганскими выходками. 10 октября 1914 г. патриотическое празднование, посвященное победам русской армии, перетекло в Москве в первый погром, в котором пострадали немецкие магазины и их служащие. Особенно долго продолжался разгром магазина «Мандль», что привело к прекращению трамвайного движения[1063]. Петроградский городской голова И. И. Толстой записал по поводу развившейся в прессе германофобии: «Вообще наша цензура совершено нелепая, и правительство не осознает, что, поощряя травлю немцев известного рода газетами, оно играет в опасную игру чисто демагогического свойства, забывая, что палка о двух концах»[1064]. Замечание о палке о двух концах оказалось пророческим, и начатая война с выдуманным «внутренним врагом» в конечном счете обернулась против власти.
В. Л. Дьячков и Л. Г. Протасов отметили, что ненависть к «внутреннему врагу» оказалась сильнее, чем к внешнему. Исследователи объяснили это тем, что образ врага в массовом сознании складывался на опыте и примере прошлых войн с представителями более далеких в культурном отношении народов от русских — турок и японцев, «понять же, за что надо заставить себя убивать немца, мадьяра, чеха, русина, поляка, было труднее»[1065]. В то же время ненависть к внутреннему врагу подпитывалась негативно осмысленным опытом прошлой жизни, пережитыми обидами. Ранее уже обращалось внимание на то, что крестьянские доносы в адрес немцев-колонистов, якобы занимавшихся шпионской деятельностью, во многом объяснялись страхом конкуренции с технически более подкованными хозяйствами. Но помимо рационального страха присутствовали и иррациональные фобии, усиленные психологическими особенностями времени.
В Прибалтийском крае германофобия подпитывалась застарелыми национально-бытовыми конфликтами немцев, с одной стороны, и латышей с эстонцами, с другой. Первых обвиняли в том, что они игнорировали патриотические манифестации, избегали поставок лошадей в армию. Товарищ министра внутренних дел и командир отдельного корпуса жандармов В. Ф. Джунковский специально отправился в Прибалтийский край, чтобы разобраться в ходивших о местных немцах слухах, и отметил их сильную преувеличенность. Так, было подтверждено лишь два случая уклонения от военно-конской повинности, да и то со стороны латышей. «Поведение местных немцев, — писал Джунковский, — носило в общем сдержанный, холодный характер, не выходя за пределы, диктуемые благоразумием и личными интересами»[1066]. Департаменту полиции приходилось расследовать многочисленные доносы местных жителей о шпионской деятельности немцев, в том числе с аэропланов, а также о якобы имевших место планах по подрыву стратегических объектов. Товарищ министра внутренних дел, изучив ситуацию на месте, так их прокомментировал: «Обращаюсь к различным агентурным сведениям, полученным департаментом полиции по Лифляндской губернии и содержавшим в себе указания на изменнические действия местных немцев, как, например, на покушение помещика Липгардта с сыном взорвать мост через реку Эмбах, на спуск немецких аэропланов в Коховском лесу барона Норинга, на обнаружение у одного из помещиков склада бомб и динамита; все эти слухи возникли на почве чрезвычайной нервности и подозрительности к немцам, являясь иногда отголоском имевших в действительности место, но вполне легальных событий. Так, например, после разрешенного губернатором съезда лесоводов в Юрьевском уезде распространился слух, что в замке Ярсевель происходили тайные собрания немцев. Покрытие лютеранской церкви оцинкованным железом или окраску в белый цвет столбов по дороге рассматривали как желание обозначить путь для полета аэропланов и т. п.»[1067] Зачастую именно лежащий в основе слуха сильно искаженный и неверно интерпретированный факт обеспечивал слуху массовую распространенность.
[1027] Федорченко С. Народ на войне… С. 87–88.
[1028] См.: Бахтин М. М. Франсуа Рабле…
[1029] Палеолог М. Дневник посла… С. 716.
[1030] Федорченко С. Народ на войне… С. 88.
[1031] Там же.
[1032] Там же. С. 364.
[1033] Tumarkin N. Lenin Lives! The Lenin Cult in Soviet Russia. Cambridge, Mass.; London, 1983; Miller F. J. Folklore for Stalin: Russian Folklore and Pseudofolklore of the Stalin Era. New York; London, 1990; Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора / Изд. подгот. А. Л. Топорков, Т. Г. Иванова, Л. П. Лаптева, Е. Е. Левкиевская. М., 2002; Панченко А. А. Культ Ленина и «советский фольклор» // Одиссей. Человек в истории. 2005. М., 2005. С. 334–366.
[1034] Советский эпос 1930‐х — 1940‐х годов // Рукописи, которых не было… С. 403–968.
[1035] Панченко А. А. Культ Ленина и «советский фольклор»… С. 334–366.
[1036] Фассел П. Великая война и современная память. СПб., 2015. С. 188.
[1037] К. Гамсуном увлекались и революционеры, в частности один из членов Боевой организации эсеров Б. В. Савинков (Три брата (То, что было): Сборник документов / Сост., авт. предисл. и коммент. К. Н. Морозов, А. Ю. Морозова. М., 2019. С. 205).
[1038] Гальперин И. Р. Текст как объект лингвистического исследования. М., 1981. С. 18–19.
[1039] Лотман Ю. М. Устная речь в историко-литературной перспективе // Семантика номинации и семиотика устной речи. Тарту, 1978. С. 113–121.
[1040] Чистов К. В. Фольклор. Текст. Традиция. М., 2005. С. 70.
[1041] Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого. М., 2001. С. 142.
[1042] См.: Изард К. Э. Психология эмоций. СПб., 1999.
[1043] Изард К. Э. Психология эмоций… С. 266.
[1044] Tesich S. A Government of Lies // The Nation. 1992. Vol. 254. January 6/13.
[1045] Weston D. The Political Brain. The Role of Emotions in Deciding the Fate of the Nation. New York, 2008.
[1046] Political Emotions / Ed. by J. Staiger, A. Cvetcovich, A. Reynolds. Routledge, 2010; Thomson S., Hoggett P. Politics and the Emotions: The Affective Turn in Contemporary Political Studies. Bloomsbury Academic, 2012; Nussbaum N. Political Emotions: Why Love Matters for Justice. Belknap Press, 2013; Emotions in Politics: The Affect Dimension in Political Tansion / Ed. by N. Demertzis. Palgrave Macmillan UK, 2013; Emotions and Social Change: Historical and Sociological Perspectives / Ed. by D. Lemmings and A. Brooks. Routledge, 2014; Wolff N. Not Quite Hope and Other Political Emotions in the Gilded Age. Oxford University Press, 2019.
[1047] Lohr E. War Nationalism // The Empire and Nationalism at War. Bloomington, Indiana, 2014. P. 97.
[1048] Спиридович А. И. Великая Война и Февральская революция 1914–1917 гг. Кн. 1. Нью-Йорк, 1960. С. 17.
[1049] Там же.
[1050] Кузмин М. Дневник 1908–1915 / Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб., 2009. С. 470.
[1051] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1003. Л. 39.
[1052] Впрочем, есть и другие версии. Так, Л. В. Бибикова, считая недостаточно убедительными главные показания против Головинского С. Г. Сватикова, склонна усматривать истоки «Протоколов» в деятельности не «Охранки», а черносотенных публицистов начала ХX в. См.: Бибикова Л. В. С. Г. Сватиков и происхождение «Протоколов сионских мудрецов» // Российская история. 2018. № 5. С. 141–157.
[1053] Черная книга германских зверств / Под. ред. д-ра М. В. Головинского. СПб., 1914. С. 3.
[1054] Киев. 1915. 18 мая.
[1055] ГА РФ. ДП-ОО. Ф. 102. Оп. 245. Д. 33. Т. 3. Л. 156.
[1056] Асташов А. Б. Нарушение законов и обычаев войны на русском фронте Первой мировой (по материалам российской Чрезвычайной следственной комиссии) // Новая и новейшая история. 2014. № 2. С. 40.
[1057] Там же.
[1058] Арамилев В. В дыму войны… С. 137.
[1059] Русская армия в Великой войне: Документы о немецких зверствах в 1914–1918 гг. М., 1942. С. 13.
[1060] Голос Руси. 1915. 23 ноября.
[1061] Московский листок. 1914. 9 августа.
[1062] Русский инвалид. 1914. № 208. 21 сентября; Минская газета-копейка. 1914. 29 сентября.
[1063] Московский листок. 1914. 11 октября.
[1064] Толстой И. И. Дневник… С. 581.
[1065] Дьячков В. Л., Протасов Л. Г. Великая война и общественное сознание: превратности индокринации и восприятия // Россия и Первая мировая война. Материалы международного научного коллоквиума. СПб., 1999. С. 64.
[1066] Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 408.
[1067] Там же. С. 414–415.