Необходимо учитывать и «технологический» аспект шпиономании как политической стратегии. Как отмечают исследователи, борьба со шпионами в Прибалтике была инициирована весной 1915 г. главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем[1068]. После дела Мясоедова, с помощью которого удалось подорвать авторитет противника великого князя министра Сухомлинова, главнокомандующий решил собрать компромат на великого князя Кирилла Владимировича, что поручил генерал-майору М. Д. Бонч-Бруевичу. К делу подключилась пресса. Журналист А. Селитренников (псевдоним Ренников) опубликовал брошюру «В стране чудес. Правда о Прибалтийских немцах», в которой рисовал картины массовой измены прибалтийских баронов, объединявшихся вокруг национальных обществ и лютеранских приходов[1069]. В основу «расследования» были положены собранные Селитренниковым слухи (преимущественно ходившие среди эстонского крестьянства и русских), а также рапорты и письма нервнобольного ротмистра пограничной стражи И. И. Рябцева. После отставки великого князя дела о баронах-шпионах прекратились, однако следы германофобии в отношении прибалтийских немцев продолжали жить в массовом сознании. Кроме того, участники следствия оказались под сильным впечатлением от собранной хотя и односторонней, но весьма эмоционально-окрашенной и потому хорошо запоминающейся информации. У некоторых из них развивалась профессиональная аберрация и формировались этнические стереотипы. Так, например, жандармский подполковник В. В. Владимиров до конца своих дней сохранил уверенность в том, что прибалтийские бароны и графы — немецкие шпионы и что «тысячи агентов были рассеяны повсюду в обществе, в придворных и дипломатических кругах, торговых фирмах, на фабриках и заводах, в банках, в войсках и, наконец, в сельских местностях»[1070].
Российские немцы в городах ощущали повышенное к себе внимание населения. Распространение шпиономании приводило к тому, что в каждом немце массовое сознание готово было увидеть шпиона, а если эти немцы еще и собирались группами на квартирах, то больное воображение современников рисовало картины всеобщего антироссийского заговора. Свидетель тех дней И. Зырянов выражал сочувствие этническим немцам столицы, обращая внимание, что германофобия захватила представителей разных слоев: «Немцев ругают и профессора, и уличные проститутки, и нотариусы, и кухарки, и лакеи, и „писатели“, и водовозы. Петербургские немцы чувствуют себя, вероятно, так же, как здоровый человек чувствует себя среди прокаженных»[1071]. Примечательно, что в условиях всеобщего возбуждения газетным заметкам о «немецких зверствах» верили многие, включая и русских немцев. Последним казалось естественным, что в условиях распространившегося массового психоза их сородичи вмиг сбросили с себя все культурные одежды и обратились к архаичным инстинктам. Показательно отношение к теме зверств молодого военного врача, этнического немца Фридриха Краузе. 23 августа 1914 г. в письме своей невесте он осуждал произошедшие в обществе психологические изменения на почве отношения к немцам и призывал не поддаваться этим явлениям: «Люди стали говорить совсем другим языком. То, что казалось нерушимым, разлетается в два дня. Все культурные устои — насмарку, повсюду одичание и озверение. Где же наша хваленая европейская культура? Какое взаимное ожесточение! Какая ненависть друг к другу, к людям, которые тебе никакого зла не сделали, которые случайно принадлежат к другой национальности! Мы, Шурочка, с тобой не поддадимся! Мы найдем в себе достаточно твердые устои, верно?!»[1072] Однако под воздействием печатной пропаганды спустя три дня Краузе уже готов был поверить в жестокость немцев (толпы) и писал с возмущением будущей жене: «Читала официальные сообщения о жестокостях германского населения по отношению к русским? Целый ряд проверенных фактов! Как гнусна везде бывает толпа! Плевки в лицо, удары палками беззащитных людей! Какая гнусность!»[1073] Через некоторое время вследствие массовой демонизации немцев у Краузе стали закрадываться подозрения относительно правдивости пропагандистской машины, и он начал интерпретировать эти сообщения в психологическом русле, признавая преступления отдельных лиц, но отрицая проявления жестокости как национального характера. Противник войны и космополит В. А. Городцов также поддавался пропаганде, возмущаясь на страницах дневника массовым изнасилованием немцами несовершеннолетних, якобы возведенное ими в правило, и призывая всех немцев, включая русскоподданных, сослать в Сибирь[1074]. При этом важно отметить, что пропаганда о немецких зверствах в большей степени влияла на тыловое население, запугивая его, нежели на солдат, которые на личном опыте сталкивались со «зверствами» обеих воюющих сторон. Один из раненых, читая очередную статью в газете, так ее прокомментировал: «Ну, это и у нас бывает, когда наши к ним в плен попадутся, они им говорят, что мы вас за то, что ваши казаки наших мучают, добивают, — это есть и у них, и у нас отдельные такие»[1075].
Летом 1915 г. германофобия распространялась еще большими темпами. Это было связано с начавшимся отступлением русской армии, что опять-таки объяснялось предательством и шпионажем «внутренних врагов». Жильцы домов подглядывали за своими соседями с немецкими фамилиями и вели учет: когда, кто и в каком часу к ним приходил, после чего нередко писали доносы военному начальству или в полицию. Так, в июне 1915 г. С. Л. Облеухова, член Главной палаты Русского народного союза Михаила Архангела (РНСМА), а также активная деятельница «Союза русских женщин в помощь самобытным кустарным промыслам», не определившись с тем, куда донести на организованное по соседству с ней «гнездо» немецких шпионов, жаловалась лидеру РНСМА В. М. Пуришкевичу: «Сейчас сижу и думаю: кому бы сказать о сборищах немцев, которые происходят рядом с нами в квартире д-ра Шредера, русского подданного? Глубоко убеждена, что тут гнездо шпионов. Сходятся, запираются и говорят по-немецки до глубокой ночи. Ездят какие-то барышни, военные и пр.»[1076] В другом письме к тому же Пуришкевичу Облеухова оправдывала ужасающий немецкий погром, прошедший в мае 1915 г. в Москве и, помимо имущества немцев, унесший жизни людей, попавшихся под руки взбунтовавшейся толпе: «…Зачем народ доводят до того, что он сам должен чинить суд? До сих пор во главе крупнейших предприятий стоят немцы. Это — издевательство над русским народом»[1077]. Другой обыватель из Екатеринодара за подписью «сосед» писал в августе 1915 г. донос директору Департамента полиции на живущего рядом с ним австрийца Франца Кауда, который на своей квартире устраивал «ночные оргии с употреблением немецкого языка»[1078]. Шпиономания приобретала форму эпидемии.
Помимо шпионажа в пользу Германии, русских немцев обвиняли в экономическом засилье. Разговоры об этом стали актуальны еще в 1912 г., когда министр внутренних дел А. А. Макаров 14 декабря передал в Государственную думу так и не реализованный законопроект «О мерах к ограждению русского землевладения в губерниях Юго-Западного края и Бессарабской», направленный против немецких колонистов. Его преемник Н. А. Маклаков 10 октября 1914 г. отправил в Совет министров докладную записку «О мерах к сокращению немецкого землевладения и землепользования», в которой утверждал, что увеличение немецкого землевладения способствует подготовке германского вторжения в Россию. В российских городах стали появляться всевозможные патриотические общества, ставившие себе задачу «освобождения русской духовной и общественной жизни, промышленности и торговли от всех видов немецкого засилья»[1079]. Ряд периодических изданий публиковали статьи откровенно погромного характера, приводя адреса и списки фирм, якобы принадлежащих подданным Германии и Австрии. В итоге в Государственной думе была создана комиссия «О борьбе с немецким засильем во всех областях русской жизни». Процветанию данной кампании способствовало и то, что сам Николай II вынашивал идею наделения землей за счет немецких колонистов крестьян-фронтовиков[1080]. Эти же мысли встречались и в частных письмах рядовых подданных империи. В результате замораживания счетов ряда предприятий, в которых был обнаружен немецкий капитал, экономике России был нанесен удар, усугубивший трудности в снабжении городов продовольствием, в промышленном производстве.
Рука об руку с борьбой против засилья экономического шла борьба против засилья культурного. Важным знаком здесь стало решение императора о переименовании Санкт-Петербурга в Петроград 18 августа 1914 г. Впоследствии волна переименований населенных пунктов прокатилась по различным губерниям России, особенно в тех регионах, где жили немецкие колонисты. 15 октября 1914 г. министр внутренних дел Н. А. Маклаков направил губернаторам циркуляр с предписанием выявить подобные селения и подготовить предложения по их переименованию. Наибольший размах этот процесс приобрел в Томской губернии, где в годы массового переселения крестьян возникло немало немецких поселков, которым давались имена, повторявшие названия немецких колоний Европейской России. Так, в Орловской волости было выявлено 23, а в Новоромановской волости — 11 поселков с немецкими названиями. По предложению заведующего водворением переселенцев в 1‐м Кулундинском подрайоне им были даны новые топонимы, которые являлись либо русским переводом немецкого, либо соответствовали названию переселенческого участка. По мнению чиновника, переименование селений было необходимо «сверх прочих соображений, также в видах удобства русского населения, ибо немецкие названия трудно запоминаются»[1081]. Некоторые публичные заведения переименовывались с целью недопущения против них бесчинств толпы. Например, уже упоминавшийся столичный ресторан «Вена», которому «досталось» во время петербургского погрома, был переименован в «Белград».
Хоть правая общественность и встречала с восторгом подобные инициативы, полностью соответствовавшие моменту, даже относительно Петербурга — Петрограда абсолютного единства мнений не сложилось. В «Петроградском листке» было помещено стихотворение Сергея Копыткина, посвященное новому имени города:
В ряде изданий, однако, обращали внимание на то, что город был наречен Петербургом своим основателем русским царем Петром Алексеевичем. Общество ревнителей истории передало в комиссию по переименованиям ходатайство о том, чтобы старое название вернули хотя бы Петербургской стороне, где жил сам Петр и называл это место «Питербурх». Также Общество ревнителей истории выступило против планов переименования Кронштадта в Венцеград, аргументируя это тем, что название «Кронштадт» не немецкое, а голландское[1083].
Зинаида Гиппиус, в отличие от Копыткина, резко отрицательно отреагировала на смену названия столицы, пригрозив властям в декабре 1914 г. в стихотворении «Петроград», что это приведет к революции:
В. Ф. Джунковский встретил известие о переименовании столицы «без большого сочувствия», отметив, что «оно не произвело вообще того впечатления, на которое рассчитывали те, по представлению коих это повеление последовало»[1084]. Некоторой пикантности добавлял тот факт, что решение о переименовании столицы появилось тогда, когда стало известно о гибели 2‐й армии генерала А. В. Самсонова. Современники интерпретировали переименование Петербурга в качестве мести немцам: «Зловещие слухи подтвердились, и сегодняшнее правительственное сообщение гласит о серьезных неудачах. Тем бестактнее высочайшее повеление, опубликованное сегодня, о переименовании Петербурга в Петроград. Не говоря о том, что это совершенно бессмысленное распоряжение, прежде всего, омрачает память о великом преобразователе России, но обнародование этого переименования „в отместку немцам“ именно сегодня, в день нашего поражения, должно быть признано крайне неуместным. Кто подбил Государя на этот шаг — неизвестно. Но весь город глубоко возмущен и преисполнен негодования на эту бестактную выходку», — записал в дневнике Н. Н. Врангель[1085].
Среди широких слоев населения массовые переименования населенных пунктов не вызывали симпатий. Показательны слова, произнесенные 19 сентября 1914 г. мещанином г. Стародуба Черниговской губернии Яковом Клименко, за которые он был обвинен по статье 103 Уголовного уложения об оскорблении императора: «Вот Вильгельм победит, потому что у него сыновья в армии и он сам в армии со своими солдатами, а где нашему дураку царю победить. Он сидит в Царском селе и переделывает немецкие города в русские»[1086].
В связи с переименованием столицы не обходилось без курьезов. Так, на одно судебное разбирательство не явился ответчик Зейдлер, прислав мировому судье уведомление, что он переехал из Петербурга в Петроград и потому просит направить повестку по новому адресу. Правда, хитрость не удалась, и судья разобрал дело в его отсутствие[1087]. Вслед за переименованием Петербурга в печати начал обсуждаться вопрос о внесении изменений в российский герб, так как в XVIII в. якобы было сделано в его рисунке отступление от византийской традиции по инициативе чиновника департамента герольдии немецкого барона Кюне. Среди геральдистов начались дискуссии, в результате которых была доказана абсурдность предположения об изменении герба под немецким влиянием[1088].
Однако патриотическая пропаганда не ограничилась наступлением на топонимику. Рядом публикаций был объявлен крестовый поход на немецкую культуру: в печати начали появляться статьи, в которых проповедовалась идея о крайне низком уровне современного германского искусства. В статье, опубликованной в «Биржевых ведомостях» за подписями таких известных деятелей, как А. В. Маковский, Ю. Ю. Клевер, Н. К. Рерих, проводилось сравнение немецкого искусства с английским, французским и русским в пользу стран — союзниц по Антанте[1089]. Мариинский и Большой театры срочно меняли свой репертуар, из которого вычеркивались произведения Вагнера, Штрауса. Под запретом оказалась практически вся классическая музыка. В императорских театрах запрещено было исполнять даже английский гимн «God save the King», вместо которого нужно было играть народную песню «Rule Britania», так как английский гимн совпадал по мелодии с германским «Heil dir im Siegerkranz»[1090]. В императорском Александринском театре из репертуара были исключены пьеса В. Майера-Фестера «Старый Гейдельберг», пьесы Ф. Шиллера «Коварство и Любовь» и «Мария Стюарт». В «Биржевых ведомостях» появилась ироничная статья на злобу дня, повествовавшая о неудачах композитора И. Стравинского: сообщалось, что минувшим летом он начал писать балет на сюжет сказок братьев Гримм, но с началом войны вынужден был отказаться от немецких сказок и перешел на арабские сказки из «Тысяча и одной ночи», однако после начала войны с турками ему пришлось бросить и эту затею[1091].
Удивительно, что служители муз часто первыми демонстрировали обывателям негативный пример того, как нужно относиться к немецкому вкладу в мировое культурное наследие. Так, порадовала квазипатриотов известная балерина Т. П. Карсавина, публично отказавшаяся от музыкальных сочинений, написанных специально для нее Рихардом Штраусом[1092].
Следует отметить, что поведение немецких патриотов мало чем отличалось от поведения их русских «коллег», и схожая русофобская борьба велась и в Германии. В частности, Артур Шницлер обругал русскую и английскую литературу[1093]. Летом в Берлине прошло общее заседание немецких деятелей искусств, посвященное бойкоту искусства воюющих с Германией держав. Однако директор королевского оперного театра Р. Штраус занял иную позицию. От имени музыкантов он заявил: «воюют государства, а наука и искусство должны стоять вне политики, вне войны, и нам, представителям искусства, не следует становиться посмешищем для всего мира»[1094].
Русских «патриотов» идея стать посмешищем для всего мира не смущала. Современники отмечали особенные старания женщин-патриоток, которые помимо высмеивания германской культуры стали одеваться в русские народные костюмы, щеголяли в нарядах боярынь, как, например, графиня Дитрих из «Союза русских женщин». Подобные гендерные особенности не укрылись от глаз газетчиков. «Московский листок» писал, что когда специально созданная комиссия в подтверждение слухов начала собирать материал о немецких зверствах, в ней отказались допрашивать русских женщин, сославшись на их чрезмерную эмоциональность и привычку все преувеличивать[1095].
Чрезмерную эмоциональность русских женщин по отношению к Германии можно рассмотреть на примере княгини Е. М. Шаховской. В своем письме С. Л. Шаховскому от 18 августа 1914 г. она писала: «Пока он (тевтон. — В. А.) будет в Европе, снова и снова будет возникать война за войной. Нельзя ли отправить всех их в Африку. Пусть они цивилизуют там негритян, если только германская цивилизация окажется выше негритянской, в чем позволительно усомниться»[1096]. В 1914 г. имя Шаховской как женщины-летчицы, добившейся высочайшего соизволения на отправку добровольцем на войну, становится широко известно в русском обществе. Примечательно, что диплом летчицы княгиня получила в немецкой летной школе; была известна как первая в мире женщина, исполнившая петлю Нестерова. В декабре 1914 г. она была определена в Ковенский авиационный отряд, где получила звание прапорщика. Однако вскоре по злой иронии судьбы Шаховская была вычеркнута из списков русских патриотов: ее обвинили в шпионаже в пользу Германии и приговорили к расстрелу. Только личным распоряжением Николая II высшую меру заменили пожизненным заключением в монастыре, из которого опальная княгиня была освобождена большевиками, после чего поступила на службу в ЧК следователем. Увлекавшаяся наркотиками, погибла в 1920 г. во время пьяной перестрелки с сослуживцами.
Однако помимо культурной борьбы с немецким засильем шла тыловая война и с «засильем» физическим: уже с первых дней объявления войны началась высылка из российских столиц и западных губерний всех германских и австрийских подданных, невзирая на их возраст, род занятий в России, семейное положение. В частности, многие из них к тому времени были женаты на подданных Российской империи, проживали в России в течение продолжительного времени, владея фирмами и предприятиями, которые на протяжении нескольких поколений принадлежали их предкам. Их дети отчислялись из частных и казенных учебных заведений, исключение делалось лишь для детей лиц, подавших прошение о получении русского подданства. В высочайшем указе от 28 июля 1914 г. повелевалось: «Задержать подданных неприятельских государств, как состоящих на действительной военной службе, так и подлежащих призыву, в качестве военнопленных, и предоставить подлежащим властям высылать подданных означенных государств, как из пределов России, так и из пределов отдельных ее местностей, а равно подвергать их задержанию и водворению в другие губернии и области»[1097]. Хотя в указе шла речь о призывном населении от 17 до 45 лет, военные власти, губернаторы игнорировали данную оговорку и из Санкт-Петербурга и других городов России шло массовое выселение всех без исключения подданных воюющих с Россией держав[1098]. Первые их партии отправлялись в Вологду, затем, когда город переполнился, — в Сибирь. Переселение происходило этапным порядком и всем переселенцам определялся арестантский паек[1099]. Не все вынужденные переселенцы оказались психологически готовыми к такому повороту судьбы: газеты сообщали о череде самоубийств германских подданных как во время переселения, когда на перевалочных станциях вешались в уборных, так и непосредственно перед депортацией[1100]. В 1915 г. главноначальствующему над Москвой Ф. Ф. Юсупову пришла идея воссоздать в городе «немецкие слободы» — резервации, в результате чего он издал распоряжение о переселении остававшихся в городе иностранных подданных на Яузу, чем вызвал неудовольствие министра внутренних дел, посчитавшего это распоряжение превышением должностных полномочий[1101]. Также Юсупов в июле 1915 г. выпрашивал разрешение вооружить московскую полицию пулеметами, дабы пресекать в будущем массовые погромы, что вызвало неудовольствие членов Совета министров, назвавших его «сатрапом с фантазиями»[1102]. Впоследствии слухи о вооружении полиции пулеметами спровоцировали появление слухов о пулеметной стрельбе городовых с крыш в февральские дни 1917 г.
Процесс переселения сопровождался унижениями и оскорблениями со стороны военных чинов. Способствовала такому отношению к переселенцам позиция августейшего верховного главнокомандующего, дяди российского императора великого князя Николая Николаевича, призывавшего по архаичному принципу талиона («око за око, зуб за зуб») мстить немцам в России за зверства германской армии. Так, в телеграмме на имя председателя Совета министров от 3 октября 1914 г. великий князь писал: «Невероятные ужасающие зверства, чинимые германскими и отчасти австрийскими войсками, все более и более подтверждаются. Зверства германцев относятся не только к нашим раненым, но и к мирным жителям. Не щадят даже стариков, женщин и детей. Грабеж повальный. Ввиду этого считаю необходимым просить Вас о безотлагательном принятии самых решительных и суровейших мер относительно подданных воюющих с нами государств, без различия их общественного положения, на всем пространстве, приравнивая их к военнопленным. Неприятие подобных мер может вызвать справедливое чувство негодования»[1103]. При обсуждении телеграммы в Совете министров против предложения великого князя приравнять к военнопленным всех иностранных подданных, т. е. не только мужчин призывного возраста, но и женщин, стариков и детей, выступил министр иностранных дел С. Д. Сазонов, который предупредил о возможном симметричном ответе Германии в отношении русских подданных, оставшихся за границей, и предложил оставить принимаемые по отношению к немцам меры в экономическом русле. В итоге министры, отметив, что ввиду начавшейся в обществе стихийной борьбы с немецким засильем для подданных воюющих с Россией держав и так создано тяжелое положение в правовом, нравственном и экономическом отношении, оставили телеграмму верховного главнокомандующего без последствий[1104].
Но даже тем, кому не грозило в ближайшее время выселение, приходилось трудно. Газета «Петроградский листок» сообщила о драме, разыгравшейся 20 августа 1914 г. в доме № 102 по Горушечной улице, где проживал двадцатилетний немец-парикмахер Александер фон дер Фур. С началом войны он лишился работы и не мог найти себе новый заработок. Не рассчитывая на помощь и отчаявшись, он принял яд, и хотя соседи доставили его в больницу, он скончался, не приходя в сознание[1105]. Подобные истории вошли в привычную картину дня.
Для многих обрусевших немцев последним шансом на сохранение привычной жизни оставалось принятие русского подданства. 4 августа 1914 г. в 10 часов утра в канцелярии московского градоначальника собралась толпа немцев и австрийцев, желающих подать на высочайшее имя прошение о переходе в русское подданство. Для демонстрации своих патриотических чувств собравшиеся запели российский гимн, закончив его громким криком «ура»[1106]. Однако из‐за охватившей общество шпиономании удовлетворялись далеко не все прошения. Как правило, в первую очередь шли навстречу славянским уроженцам Австро-Венгрии при поручительстве за них заслуживающих доверия лиц или существующих в империи чешских и иных славянских организаций.
Получение русского подданства не защищало этнических немцев и австрийцев от унижений со стороны русского населения. Всем носителям нерусских фамилий приходилось испытывать на себе последствия распространившейся в стране шпиономании. Выходом в этом случае становилась подача прошений о смене фамилий, к чему прибегали многие обрусевшие немцы. Подозревали русских немцев, не сменивших фамилий, и в прямом вредительстве. В частности, появлялись слухи о врачах-вредителях. В июле 1915 г. крестьянин Московской губернии Андрей Гончаров написал донос на женщину-врача Нехорошевской земской лечебницы А. Г. Гамбургер, которая якобы вела пропаганду против всего русского, хвалила немецкую армию и ругала русскую. Пристав Связавский и урядник Орлов провели негласное расследование, опросили больных и сослуживцев Гамбургер в больнице, крестьян близлежащих сел, которые охарактеризовали ее с положительной стороны, не подтвердив ходивших о ней слухов[1107].
15 октября появилось распоряжение МВД ускорить процесс выселения и в двухнедельный срок очистить Петроград от подданных враждебных держав. Петроградский городской голова И. И. Толстой возмущался предполагавшимися методами действий: «Вчера… объявлено о выселении в двухнедельный срок всех германских и австрийских подданных всех возрастов и обоих полов; кто в этот срок не выедет добровольно, тому угрожают насильственным удалением… Таких подлежащих выселению, оказывается, в Петрограде и губернии около 20 000! Между выселяемыми есть многолетние сожительницы русских „мужей“, от которых они имеют детей, не видавших иной страны, кроме России, есть гувернантки и бонны, живущие в русских семьях по 30 и по 40 лет, есть старики и старухи, забывшие, что они нерусские, и сохранившие подданство или из лени, или из‐за паспортных удобств… даже лица подавшие прошения (после начала войны, но также и раньше) о переходе в русское подданство, не исключены из общего правила о выселении… В петроградской газетной семье ликует по поводу этой чисто каннибальской меры, кажется, только „Суворинская лавка“: и „Новое время“ и „Вечернее время“ захлебываются от восторга, расхваливая „мудрость“ и патриотизм российских администраторов»[1108].
Некоторые обыватели вызванную войной дезорганизацию общей инфраструктуры империи отнесли на счет тайного вредительства немцев. 16 августа 1914 г. некий Назимов писал из Варшавы своему куму в Царское Село: «Ровно сутки прошло для переезда с одного вокзала на другой. Вопиющее отношение Варшавско-Венской ж. д. Полная неприспособленность и халатность, если не умышленная преступность. Вся администрация этой дороги с немецкими фамилиями. Начальник дороги — Паукер, начальник службы движения — Вейс. Всю эту ночь не спал из‐за этих непорядков…»[1109]
В августе 1914 г. проживавший в Стрельне Петроградской губернии часовой мастер Ф. Ю. Шультхейс по почте получил весьма грозное письмо, написанное красным карандашом: «По постановлению тайного кружка бойкота немцев и истребления всех немецких товаров и торговых заведений, предлагаем внести добровольно в пользу раненых триста рублей». В результате возникшего разбирательства выяснилось, что автором письма был чиновник канцелярии соединенного и первого кассационного департамента Правительствующего сената Н. В. Паршин, которого Петроградский губернатор граф А. В. Адлерберг приговорил к штрафу в 50 рублей[1110]. Русская этническая немка 30 октября 1914 г. писала из Екатеринослава на немецком языке своему сыну: «Ах, хоть бы кончилась наконец война. Сколько горя она уже принесла и сколько его еще будет, особенно для нас, немцев. Русские никак не могут поверить, что мы действительно верноподданные, и сколько мы приносим жертв, чтобы доказать это. Дай Бог им поверить, что мы любим дорогого государя не меньше всякого коренного русского»[1111].
Доходившие до обывателей известия о поражении русских армий в Восточной Пруссии порождали слухи об измене среди генералов. Главным изменником народная молва объявляла, естественно, П. К. Ренненкампфа (героя сражения 7 августа 1914 г. при Гумбиннене, где потерпела поражение немецкая 8-я армия М. фон Притвица). Однако в феврале 1915 г. в столице прошел слух, что немецким шпионом является главнокомандующий армиями северо-западного фронта генерал Н. В. Рузский (настоявший ранее на отстранении Ренненкампфа)[1112].
Массовая германофобия, временно оттеснившая антисемитизм, пустила настолько глубокие корни в массовое сознание обывателей, затуманив их разум, что в конце концов борцы с внутренней изменой «добрались» и до императрицы Александры Федоровны. В декабре 1914 г. английский журналист рассказывал М. Палеологу: «Во всех московских салонах и кружках очень раздраженно оценивают ход военных событий. Не могу себе объяснить эту приостановку наступления и эти беспрерывные отходы, которые, как кажется, никогда не кончатся. Однако обвиняют не великого князя Николая Николаевича, а императора и еще более императрицу. Об Александре Федоровне распускают самые нелепые рассказы, обвиняют Распутина в том, что он продался Германии, а царицу называют не иначе, как „немка“»[1113].
Следует заметить, что и до появления Александры Федоровны некоторые современники посмеивались над «русскостью» Романовых. В светских кругах ходил слух-легенда о том, что А. С. Пушкин как-то вечером, чтобы проиллюстрировать свое саркастическое отношение к династии, попросил принести несколько стаканов, бутылку красного вина и графин воды. «Он расставил стаканы в ряд и наполнил первый стакан вином до краев: „Этот стакан, — заявил поэт, — представляет собой нашего славного Петра Великого: это полностью русская кровь со всей своей чистотой и мощью. Посмотрите, как сверкает этот рубин!“ Во втором стакане он смешал вино с водой в равном количестве. Третий стакан он наполнил на одну четверть вином и на три четверти водой, а затем продолжал таким же образом наполнять каждый пустой стакан… В шестом стакане, представлявшем цесаревича, будущего Александра III, доля вина стала уже настолько малой (1/32), что жидкость в стакане была только слегка окрашена им»[1114]. Показательно, что французский посол М. Палеолог продолжил эксперимент поэта, констатировав, что в стакане царевича Алексея оказалась фактически одна вода. При этом посла едва ли можно заподозрить в антироссийских настроениях и неуважении к императору.
В начале 1915 г. в российские столицы проник впоследствии один из самых популярных слухов об императрице, согласно которому она якобы по секретному телефону/телеграфу передавала в Берлин тайные сведения, что и стало причиной череды поражений русской армии. Едва ли этот абсурдный слух мог родиться в сознании образованных слоев общества, однако весной 1915 г. его можно было услышать в разных публичных местах. Слух этот проникал в частную переписку современников, достигал ушей агентов охранного отделения, появлялся в доносах обывателей в Департамент полиции. В конце концов его массовое распространение посеяло зерно сомнений у директора Департамента полиции В. А. Брюн-де-Сент-Ипполита, и в мае 1915 г. он поручил направить начальнику дворцовой охраны запрос, в котором осторожно поинтересовался, действительно ли в Зимнем дворце имеется такой телеграф. Из официального ответа выяснилось, что радиотелеграфная станция действительно раньше работала, но около пяти лет назад была упразднена[1115].
Императрица Александра Федоровна не была единственной подозреваемой в шпионаже. В марте 1915 г. в Петрограде заговорили об измене великой княгини Марии Павловны (Макленбург-Шверинской), окружение которой считалось, если верить характеристике начальника канцелярии Министерства императорского двора А. А. Мосолова, одним из самых популярных и влиятельных в Петрограде[1116]. При этом Мария Павловна находилась в оппозиции к императрице Александре Федоровне, считала, что последняя дурно влияет на императора, о чем прямо говорила французскому послу. Великая княгиня активно занималась благотворительностью, покровительствовала искусствам, однако ее немецкое происхождение перевесило все добродетели. В марте появилось обвинение в том, что она передавала немцам секретные сведения[1117]. Впоследствии, когда Февральская революция 1917 г. сняла цензурные ограничения, в журналах появился карикатурный образ Марии Павловны с фотокамерой в руках, снимающей из автомобиля крепостные укрепления. Нужно сказать, что в начале ХX в. увлечение фотографией быстро распространялось в высших слоях общества, фотолюбительницей, в частности, была и Александра Федоровна, однако в глазах малообразованных слоев фотокамера в годы войны казалась обязательным атрибутом шпиона.
Не обошла молва стороной и родную сестру императрицы великую княгиню Елизавету Федоровну. Ей, в частности, в вину вменялось то укрывательство в основанной ею Марфо-Мариинской обители своего брата принца Гессенского, то особое отношение в лазарете к раненым немцам. Первые слухи о том, что она отправляет в Германию собранные по благотворительности деньги, появились в Москве еще в августе 1914 г.[1118] В ноябре 1916 г. старший писарь Департамента полиции Семен Павлов провел наблюдение за настроениями рядовых и офицеров Западного и Северного фронтов, отметив, что отношение офицеров к Елизавете Федоровне не менее враждебное, чем к Александре Федоровне: «Ходят два слуха: во-первых, будто бы когда привезли зимой с фронта в 1915 году несколько вагонов раненых и не хватило полушубков и вообще теплой одежды, то великая княгиня Елизавета Федоровна приказала сначала раздать одежду австрийцам, так как они, дескать, более резко чувствуют холод, а наши солдаты привыкли, и перенесут; во-вторых, рассказывают о происшествии в офицерском госпитале: обходя офицеров, великая княгиня Елизавета Федоровна остановилась около одного австрийского офицера, тяжелораненого, который сильно грустил о своей семье. Выслушав его, великая княгиня сказала: „Не волнуйся, я о твоей семье позабочусь“. Рядом с этим австрияком лежал капитан русской службы, совершенный калека, который, слыша разговор Великой княгини с австрийцем, спросил: „А что же, ваше императорское высочество, о моей семье, которой я теперь не могу быть полезным, тоже я могу быть спокойным?“ На это ему великая княгиня ответила довольно холодно: „Да, о ней тоже позаботятся“. Офицер раздраженно ответил на это: „О семье его — австрийца — вы лично побеспокоитесь, а о семье русского офицера кто-то возможно побеспокоится, так знайте, что такого отношения мы, русские офицеры, не допустим и не простим вам“»[1119].
[1068] Хутариев-Гарнишевский В. В. Призраки измены. Русские спецслужбы на Балтике в воспоминаниях подполковника В. В. Владимирова, 1910–1917 гг.: Сборник воспоминаний и документов. М., 2019. С. 19.
[1069] Ренников А. В стране чудес. Правда о Прибалтийских немцах. Пг., 1915.
[1070] Хутариев-Гарнишевский В. В. Призраки измены. Русские спецслужбы на Балтике в воспоминаниях подполковника В. В. Владимирова… С. 97.
[1071] Арамилев В. В. В дыму войны… С. 61.
[1072] Краузе Ф. Письма с Первой мировой (1914–1917). СПб., 2017. С. 43.
[1073] Там же. С. 47.
[1074] Городцов В. А. Дневники ученого. Кн. 1. С. 75.
[1075] Краузе Ф. Письма с Первой мировой… С. 79–80.
[1076] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1006. Л. 71.
[1077] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1013. Л. 5.
[1078] ГА РФ. Ф. 102. ДП-ОО. Оп. 245. Д. 33. Т. 4. Л. 13–13 об.
[1079] Соболев И. Г. Борьба с «немецким засильем» в России в годы Первой мировой войны. СПб., 2004. С. 30.
[1080] Там же. С. 129.
[1081] Вибе П. П. Немецкие и менонитские колонии Западной Сибири в годы Первой мировой войны // Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. 2003. № 10. С. 200.
[1083] Биржевые ведомости. Веч. вып. 1915. 29 января.
[1084] Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 405.
[1085] Врангель Н. Н. Дни скорби. Дневник 1914–1915 годов. СПб., 2001. С. 44.
[1086] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 142.
[1087] Петроградский листок. 1914. 23 августа.
[1088] Биржевые ведомости. Веч. вып. 1914. 11–16 декабря.
[1089] Биржевые ведомости. Веч. вып. 1914. 4 сентября.
[1090] В «Биржевых ведомостях» (Веч. вып. 1914. 15 сентября) ошибочно был указан «Wacht am Rhein».
[1091] Биржевые ведомости. Веч. вып. 1914. 21 ноября.
[1092] Стайтс Р. Женское освободительное движение в России: феминизм, нигилизм и большевизм, 1860–1930. М., 2004. С. 381–382.
[1093] Биржевые ведомости. Веч. вып. 1914. 23 сентября.
[1094] Петроградский листок. 1914. 6 сентября.
[1095] Московский листок. 1914. 23 августа.
[1096] ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 994. Л. 1304.
[1097] Особые журналы Совета министров Российской империи. 1914. М., 2006. С. 236.
[1098] Там же.
[1099] Там же. С. 427.
[1100] Петербургский листок. 1914. 30 июля.
[1101] Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 556–557.
[1102] Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А. Н. Яхонтова. СПб., 1999. С. 207.
[1103] Особые журналы… 1914. М., 2006. С. 427.
[1104] Там же. С. 429–430.
[1105] Петроградский листок. 1914. 21 августа.
[1106] Московский листок. 1914. 5 августа.
[1107] ГА РФ. Ф. 58. Оп. 7. Д. 334. Л. 55.
[1108] Толстой И. И. Дневник… С. 560.
[1109] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 993. Л. 1274.
[1110] Петроградский листок. 1914. 29 августа.
[1111] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 998. Л. 1737.
[1112] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 42.
[1113] Палеолог М. Дневник посла… С. 211.
[1114] Там же.
[1115] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 245. ДП-ОО. 1915. Д. 33. Л. 300.
[1116] Мосолов А. При дворе императора. Рига, 1938. С. 54.
[1117] Дневник Л. А. Тихомирова… С. 47.
[1118] Городцов В. А. Дневники ученого. Кн. 1. С. 81.
[1119] ГА РФ. Ф. 102. Оп. 246. ДП-ОО. 1916. Д. 291. Л. 32–42.