Тем не менее, если заметного снижения статуса офицеров в результате переодевания в их форму рядовых не происходило, то ряженье проституток сестрами милосердия дискредитировало последних в глазах народа. Крестьяне Енисейской губернии в ноябре 1915 г., комментируя известие о том, что Николай II наградил сестер милосердия георгиевскими медалями, объяснили это просто: он спал с ними, — высказав сожаление, что сестрам стоило кресты повесить на другое место[988]. В Курляндской губернии рассуждали о том, что происходит в Центральной России: «Там нет никакого порядка: офицеры разъезжают на автомобилях с … а сестры милосердия смеются в то время, когда раненые стонут»[989]. Ниже мы увидим, что речевой оборот «смеются, когда плачут (стонут)» являлся частью религиозно-эсхатологического дискурса и его использование в отношении медицинских сестер означало их демонизацию.
Дискредитированный в глазах низов образ сестры милосердия приводил к дискредитации и членов императорской семьи. Так, в декабре 1915 г. мещанин Витебска Ицко Забежинский заявил: «Старая государыня, молодая государыня и ее дочери … (брань); для разврата настроили лазареты и их объезжают»[990]. Утверждение, что дочери государя ведут развратный образ жизни, неоднократно встречалось в делах по обвинению населения в нарушении статьи 103 Уголовного уложения[991].
Однако не только слухи о распутстве медицинских сестер ниспровергали образ богоизбранной семьи. Выбранная «демократическая» модель поведения, заключавшаяся в саморепрезентации власти в качестве народной, вступала в противоречие с архетипическими ассоциациями крестьян, предписывавшими царю и царицам иные поведенческие практики. Так, еще Дж. Фрэзер писал о древних царях: «Царь является точкой опоры, поддерживающей равновесие мира; малейшая неточность с его стороны может это равновесие нарушить. Поэтому он должен принимать величайшие предосторожности, и вся его жизнь до мельчайших деталей должна быть отрегулирована таким образом, чтобы никакое его действие, произвольное или невольное, не расстроило и не перевернуло установленный природный порядок»[992]. Особенные опасения вызывала возможность наведения на царя сглаза или порчи, которая могла распространиться и на весь народ, приведя к национальным бедам. Как следствие — табу на выезд из дворца, практика изоляции царской семьи, известная в Японии, Китае, Эфиопии, Мексике, Риме, Ирландии. В. Я. Пропп, изучая русские сказки, также обнаруживает в них отголосок подобных обычаев, обращает внимание на типичные сюжеты запирания царями своих детей в тайных комнатах или подземных палатах[993]. Любопытно, что одним из табу, распространяемых на царских дочерей в русском фольклоре, был запрет на общение с мужчинами: «И приказал царь в земле выстроить комнаты, чтоб она там жила, день и ночь все с огнем, и чтоб мужского пола не видала»[994]. Поэтому неудивительно, что активная благотворительная деятельность дочерей Николая II в среде неграмотной части населения, сохранявшей пережитки архаического мировоззрения, воспринималась неоднозначно.
Летом 1915 г. в Хабаровске возвратившийся с войны солдат произнес: «У нас идет везде блядня в Петроградском Дворе, да и княжны тут же»[995]. Несмотря на всяческие усилия по патриотической саморепрезентации власти, в частности официальные сообщения о создании в Зимнем дворце лазарета для военнослужащих имени цесаревича Алексея Николаевича, крестьяне только еще больше убеждались в том, что Дворец — это средоточие разврата. Примечательны в этом плане слухи, по жанру относившиеся к политической порнографии. В одном из них, переданном в октябре 1914 г. на мельнице во время разговора крестьян о царе, речь велась о нравах столичного общества и, в частности, о практике посещения некоего музея (возможно, его прототипом выступал Эрмитаж, соединенный с Зимним дворцом). Имея весьма смутные представления об этом заведении, но зная по рассказам, что в музее есть «голые бабы», мужицкое сознание нашло прагматичный ответ на вопрос, что они там делают: «Ходит он царь в свой музей, там женщин ставят на кресла и сзади их употребляют, а когда таких женщин не находится, тогда мать государя тоже приходит туда и ее употребляют сзади желающие»[996].
Нарушение архаичных стереотипов царской поведенческой саморепрезентации приводило к появлению слухов об исчезновении Николая. Так же как и первая поездка за границу русского царя Петра I породила после его возвращения слухи о его подмене, так и в ХX в. разъезды Николая II приводят к появлению схожего мифа[997]. В распространенных среди крестьян слухах об исчезновении царя можно обнаружить эсхатологические мотивы. Один из них особенно интересен присутствием фольклорного сюжета о бегстве Николая по тайному подземному ходу. В августе 1915 г. крестьянин Вятской губернии Иван Машковцев рассказывал своим односельчанам: «У нас Николка сбежал; у нашей державы есть три подземельных хода в Германию и один из дворца, быть может туда уехал на автомобиле. У нашего государя родство с Вильгельмом»[998]. В данном случае помимо рационального пласта слуха — родства Николая II с германским императором, — обнаруживаются сказочные аллюзии к апокалиптическому мотиву исчезновения царя.
Сказочный срез этой истории представлен тремя ходами как тремя дорогами, которые ведут героя «за тридевять земель, в тридесятое царство — иншее государство». Тридесятое царство, согласно исследованиям Проппа, есть аллегория потустороннего мира[999]. На это же указывает прилагательное «иншее» — иное, вместо которого иногда дается географический ориентир «за огненной рекою», т. е. в потустороннем мире.
Показательно, что царь отправляется в «иншее государство» не по одной из трех дорог, а едет своим собственным, доступным только ему четвертым подземным путем, избегая тем самым сказочного выбора-испытания «направо пойдешь — коня потеряешь…», который был обязательным для положительного героя. Архетип подземного хода, как и «тридесятого царства — иншего государства», носит тот же потусторонний характер, являясь проходом между двумя мирами: в сказке о Елене Премудрой Иван попадает через подземный ход в подземный мир к шестиглавому змею (огнедышащий змей — возможная персонификация огненной реки), подземный ход также выступает аналогом пещеры глубокой, в которой живет Змей Горыныч в былине о Добрыне Никитиче и пр. Любопытно, что семантика подземного хода-пещеры связана как с христианским мотивом разверзания земли, землетрясения, предшествующего Апокалипсису, так и с семантикой матерной брани. Церковь, борясь с матом как пережитком языческого прошлого, использовала в качестве аргументации суеверия, согласно которым от мата разверзается земля. Кроме того, в духовных стихах о Страшном суде атрибутом последнего, помимо землетрясения, являлась огненная река: «Да будет последнее время: / Тогда земля потрясется, / И камени все распадутся, / Пройдет река огненная, / Пожрет она тварь всю земную. / Архангелы в трубы вострубят / И мертвых из гробов возбудят: / И мертвые все восстанут…»[1000] В итоге выстраивается семантическая последовательность топографически связанных архетипов: подземный ход — огненная река — тридесятое-иншее государство. Из последнего и восстают мертвые в день Апокалипсиса согласно приведенному стиху. Таким образом, мифологические представления народа о топографии Ада, сохранившиеся в волшебной сказке, проявились в интерпретации слухов о бегстве императора.
Однако понять полидискурсивную природу крестьянских высказываний нельзя методом анализа, выявления одних только интертекстуальных пластов. Для выяснения модальности — отношения субъектов высказывания к высказываемому — необходимо коснуться и проблемы метаязыка, т. е. коннотаций, речевых особенностей, коррелирующих многовариантную интерпретацию дискурса в каждом отдельном случае.
Как уже отмечалось, нередко крестьяне попадали под действие статьи 103 из‐за неумышленного использования местного фразеологизма в неоднозначном контексте. Так, в качестве примера можно привести земельный спор полтавских крестьян, во время которого на замечание одного из них, что «земля ни моя, ни твоя, а царская», 62-летний Яков Копыло ответил: «срака царская», вследствие чего был обвинен в оскорблении императора[1001]. На самом деле семантика употребленного выражения не очевидна, и, скорее всего, мы имеем дело с фразеологизмом-парафразом известной поговорки: «душа божья, голова царская, жопа барская»[1002]. Среагировав рифмически-ассоциативно, Яков Копыло не давал оскорбительного названия части тела императора, а в рамках земельного спора указывал, что именно «срака» принадлежит императору, а не земля. Правда, с такой же вероятностью возможна интерпретация выражения как эпитета, употребленного в адрес оппонента (что именно он являлся той самой частью тела царя).
Изучение контекста высказывания позволяет уточнить отношение крестьян к объекту высказанного оскорбления. Как уже было показано, эпитет «дурак» было самым распространенным по отношению к императору. Однако это ругательство может рассматриваться и как вердикт умственным способностям, подкреплявшийся доказательной базой, и как архетип царя, носящего в том числе и положительный окрас в сказках об Иванушке-дурачке, царе-дураке. Последний часто противопоставлялся царю злому, чем наделялся позитивным содержанием: «Дубинка бросилась, раз-другой ударила и убила злого короля до смерти. А дурак сделался королем и царствовал долго и милостиво»[1003]. М. М. Бахтин объяснял позитивное значение эпитета «дурак» спецификой карнавальной культуры, в которой подобные образы были «лишены цинизма и грубости в нашем смысле»[1004]. Кроме того, ученый отмечал амбивалентность этого слова, рассматривая глупость в качестве «изнанки правды», «вольной праздничной мудрости, свободной от всех норм и стеснений официального мира, а также и от его забот и его серьезности»[1005].
Тем не менее во время войны чаще всего слово «дурак» несло в себе не позитивный, а негативный смысл. Вынося оценки Николаю, крестьяне, как правило, иллюстрировали их фольклорными картинками, ставили в пример сюжеты знакомой повседневности: «Германский император на войне, а наш государь на печи сидит»[1006]. Портрет сказочного Емели-дурачка создавал целостный образ безвольного и глупого императора. Рассуждая об императоре с позиции мужика-хозяина, народ приходил к неутешительным выводам о его «профессиональных» качествах управленца.
Помимо постоянных эпитетов крестьянский политический дискурс содержал и характерные обороты речи, имевшие ярко выраженные религиозные корни и использовавшиеся в адрес определенных персонажей. Так, по отношению к императрицам (как вдовствующей, так и супруге Николая) в доказательство их предательства использовался оборот «плачет когда …, радуется когда …». В ноябре 1914 г. в Минской губернии 28-летняя Мария Барановская (дворянка) произнесла в адрес Александры Федоровны: «Наша государыня плачет, когда русские бьют немцев, и радуется, когда немцы побеждают», в начале 1915 г. 42-летний крестьянин Владимирской губернии сказал о царице: «Она радуется, когда бьют наших, и плачет, когда бьют врагов», то же твердили в Ярославской губернии, но о вдовствующей императрице: «Когда русских солдат бьют, то радуется, а когда наши бьют германцев, то плачет»[1007]. Широкое распространение данного оборота речи в разных губерниях и представителями разных сословий свидетельствует о единых архетипических истоках выражения.
В трудах М. М. Бахтина, Д. С. Лихачева, В. Я. Проппа, О. М. Фрейденберг оппозиция «смех — плач» рассматривается как архетипическая, имеющая непосредственную связь как с языческой культурой, так и с христианской[1008]. В. Я. Пропп, разбирая природу крестьянских представлений о веселье, сделал очень меткое замечание: «Если нельзя представить себе смеющимся Христа, то дьявола, наоборот, представить себе смеющимся очень легко»[1009]. Описание смеющегося над человеческим горем дьявола было характерно для древнерусской оригинальной письменной традиции. Так, в Повести временных лет мы обнаруживаем оппозицию «плачет — смеется» в пересказе ветхозаветных легенд: «Адам и Ева плакали, а дьявол радовался», а также при комментировании некоторых событий русской истории[1010].
Данный оборот речи использовался и в западноевропейском литературном дискурсе от Дж. Байрона: «И плачет ангел там, где сатана смеется» («Паломничество Чайльд-Гарольда»), — до Т. Манна: «Тот, кому от природы дано якшаться с искусителем, всегда не в ладу с людскими чувствами, его всегда подмывает смеяться, когда другие плачут, и плакать, когда они смеются» («Доктор Фаустус»)[1011]. Все это указывает на христианские истоки выражения и позволяет сделать вывод, что коннотация, заключавшаяся в переносе с помощью речевого оборота императрицы на место дьявола, означала ее демонизацию.
Вероятно, одним из первых данный оборот употребил в своих поучениях причисленный к лику святых Константинопольский архиепископ Иоанн Златоуст. В его поучении о сквернословии были следующие слова: «О таком человеке, не удержавшемся от проклятого матерного слова, Ангел хранитель плачет, а дьявол — радуется». Русская церковь, активно боровшаяся с матерными выражениями как пережитком языческого прошлого, использовала для этого все возможные ресурсы. Матерная брань преподносилась в качестве козней дьявола, и оппозиция «плачет — смеется (радуется)» подчеркивала демонические истоки обсценной лексики. Вместе с тем матерщина несла в себе важное коннотирующее значение в крестьянском политическом дискурсе. Однако и в ней необходимо различать идиоматические выражения, выступавшие оборотами речи, усиливающими экспрессивность, и сознательное употребление матерного оскорбления в тот или иной адрес. Правда, нередко два этих значения сливались.
Например, постоянно встречавшаяся просторечная идиома «еб. ть бога и царя». Хотя ее семантика не выводится из значений составляющих компонентов и народ использовал фразу в совершенно разных контекстах, для усиления эмоциональной, а не смысловой составляющей, само появление подобного словосочетания указывало на определенные сдвиги в сознании православного народа. В итоге появлявшиеся разнообразные сочетания слов в фразеологических оборотах дополняли эмоциональную сторону новой семантикой, например выражающей отношение к налогам. Так, на станции «Зима» Томской железной дороги 27-летний Петр Длугопольский, покупая в кассе билет и дав кассиру один рубль без учета 25 % военного налога, на требование кассира уплатить еще 24 копейки сказал: «… вашу мать, царя и налог»[1012]. На обсценную направленность подобных оборотов указывали также и другие заявления крестьян. Например, вслед за фразой «… бога, веру, царя и правительство» следовало утверждение «я сам царь и бог»[1013]. Это свидетельствует о том, что в крестьянском политическом дискурсе происходила десакрализация истоков царской власти, царь-простак (дурак) воспринимался таким же человеком, как и любой деревенский мужик. Примечателен в этом плане ответ 35-летней Варвары Андреевой на заявление собеседницы, что «царь дан нам богом»: «А мы чертом, что ли, даны?»[1014]
Другим часто встречающимся в крестьянских высказываниях элементом речи, также несущим в себе печать мифологии, является упоминание сорокалетнего промежутка, в течение которого царь ничего не делал, а лишь на печи сидел, спал или водкой торговал: «Немецкий царь знал, что ему надо, и сорок лет собирался к войне, а наш царь пьянствовал и по заведениям ходил», — объяснил крестьянин Томской губернии Ефим Утка свое нежелание жертвовать на нужды Красного Креста; «Германия готовилась к войне сорок лет, а наш государь только переименовывал города», — говорил крестьянин Виленской губернии; «Германцы сорок лет готовились к войне, и царь это знал и спал», — произнес мещанин Подольской губернии; мещанка местечка Хотовичи Могилевской губернии, муж которой находился на войне, сказала: «Нашему государю не следовало войной заниматься: германец сорок лет к войне готовился, а наш — родимчик его убей — готовился шинковать, пробками занимался. Если бы он мне попался, я бы его, сукина сына, так, вот так разорвала»[1015]. Особенно часто число сорок в своих высказываниях использовали евреи, для которых с сорокалетним промежутком связан ряд событий: странствование по пустыне, сорокалетнее правление Давида и Соломона. В контексте последнего упоминание того, что Николай II за сорок лет ничего не сделал, носило характер приговора, констатации дурости: «Дал бы бог, чтобы немецкий царь забрал нашего государя… Немецкий царь заберет его, так как готовился к войне сорок лет, а наш государь только задаром потребляет народ, так как он дурной», — произнес мещанин Подольской губернии Цая Рабинович в мае 1915 г.
Встречалось число сорок и в иных случаях. Так, например, крестьянин Смоленской губернии Игнатий по фамилии Романов, делавшей его, по-видимому, в глазах крестьян обладающим особенным, тайным знанием о царе, находясь 27 декабря 1915 г. в чайной в Москве, пересказывал свой сон, в котором ему было сказано, что в России должен царствовать великий князь Михаил Александрович, что «ныне царствующий государь император завел у себя во дворе сорок девок» и что «наследник Алексей рожден от Пуришкевича»[1016]. Значимость слов Романова усиливалась также и тем, что сон приснился ему накануне Нового года — в период, когда мысли обывателей устремлялись в будущее, стараясь предсказать, что в нем таится. Упоминание в этой связи «сорока девок» звучит неким знаком проклятия, павшего на императора.
Помимо обсценного характера матерная лексика играла роль магических заклинаний в культуре крестьянской повседневности. Матерные выражения применялись как заговор от нечистой силы, для исцеления человека, так и, наоборот, использовались с целью наведения порчи, проклятия. Подкрепленные жестами, они формировали определенный ритуал, в котором проявлялся крестьянский политический дискурс. Примечательно, что связанный с православной традицией иконопочитания, предусматривавшей отождествление образа и первообраза и допускавшей возможность воздействия на изображаемого через изображение, ритуал был следствием в том числе и особенностей иконического визуального мышления крестьян[1017]. В составленном в феврале 1916 г. протоколе по поводу осквернения портрета государя читаем: «На портрете изображены государь император, государыня императрица и великие княжны: Ольга, Татьяна и Мария Николаевны, причем на местах глаз, носа, рта у всех дыры; на груди государя императора также дыры, а на руках государыни и великих княжон проколы. Портрет внизу на лицевой стороне слегка испачкан кровью, а на обратной стороне — большие кровяные пятна»[1018].
Выкалывание глаз на царских портретах было распространенной формой проявления отношения крестьян к власти. Само по себе ослепление в религиозной структуре народного сознания означало божью кару, и, наоборот, евангелический сюжет возвращения слепцу зрения — схождение на него благодати. Многие крестьяне, не сомневаясь в том, что царь заслуживает наказания, делали выводы: «Никакого бога нет, а если бы был бог, то Николку … ослепил бы»[1019]. Крестьянин Самарской губернии 26-летний Андрей Правдин в январе 1916 г., явившись в дом крестьянки Юрьевой и увидев висевший на стене групповой портрет императора, императрицы и цесаревича, выколол оба глаза императору и один глаз наследнику, после чего произнес: «Два слепца, третий поводильщик»[1020].
Но есть другая семантика слепоты, уходящая в архаичные обряды инициации и связанная с переходом в мир мертвых: заклеивание/замазывание глаз неофитам. В русских сказках обитатели поту- и посюстороннего мира слепы по отношению друг к другу, условием же перехода героя в иной мир является его временное ослепление[1021]. В делах по статье 103 Уголовного уложения встречаются случаи, когда крестьяне угрожали заклеить или заклеивали глаза на изображениях государя почтовыми марками[1022]. Семантика ослепления, таким образом, связывается с отправкой объекта в мир мертвых, выступает ритуальной формой народного проклятия-убийства изображенного и может быть интерпретирована в качестве дискурсивного высказывания — пожелания императору отправиться в ад (пойти к черту).
Смерть императора мыслилась в качестве единственно возможного предотвращения эсхатологических последствий. Упомянутый «благонадежный» астраханский извозчик Поляков, обещавший «всадить нашему царю осиновый кол в задницу», объяснял это тем, что он «всю Россию и нас мучит»[1023]. Во время отступления русской армии летом 1915 г., когда в среде крестьян зазвучал вопрос о заключении мира, грамотный крестьянин Казанской губернии Порфирий Яковлев на вопрос, что пишут о мире, ответил: «Какой тебе мир. Скоро будет Всероссийское собрание, проберут государя императора и наследника, затем их кончают (убьют), а правительство сожгут. Как Иисуса Христа распяли, так и распнут государя императора и наследника, после чего жить станет легче»[1024]. Любопытно, что сравнение императора с распятым Иисусом не означало наделение самодержца святостью, но было использовано в качестве яркого образа переломной вехи, должной ознаменовать конец прежней, несчастной жизни и начало новой эпохи.
Крестьянское массовое сознание интерпретировало политические слухи с помощью тех моделей, которые обнаруживались в фольклорной традиции, в результате чего происходила интеграция мифического и реального, сказочного и политического, приводившая к рождению нового высказывания. В этом отражалась полифоническая природа крестьянской картины мира: она не сводилась к простой сумме включенных в нее сказок и слухов, а порождала следующий уровень высказывания — метадискурс, — вырабатывающий собственную систему объяснения обсуждаемых феноменов.
Будучи вписанным в эсхатологическую систему народных представлений, метадискурс уже не был направлен только на поиск причин нехватки земли, начала войны или военных неудач российской армии. Он носил онтологический характер, призван был ответить на извечные вопросы «кто виноват» и «что делать». Политические слухи о греховности царской семьи и народные представления об исключительной ответственности царя перед богом давали очевидный ответ на первый вопрос и наталкивали крестьян на мысль о цареубийстве как способе отвода от народа божьего гнева за прегрешения императора.
Учитывая, что сюжеты политического интрадискурса коррелируются с сюжетами русских сказок, можно предположить, что морфология политического дискурса была таким же образом связана с морфологией русских волшебных сказок. Согласно В. Я. Проппу, народные волшебные сказки строились по общим принципам, имели типичную внутреннюю структуру, включавшую в себя ряд общих сюжетов, образовывавших связное повествование. Основные морфологические элементы сказочной композиции Пропп выводит из функций главных персонажей, в результате чего насчитывает 31 сказочный сюжет, в каждом из которых отмечается несколько вариантов развития[1025]. Кратко их можно обобщить в следующей схеме: описание исходной ситуации (жили-были), запрет-наставление главных героев (не делай того-то), нарушение запрета и начало козней антагонистов, путешествия героя (завершается приобретением волшебных вспомогательных средств), победа над антигероем и начало новой жизни. Сюжеты-функции представляли собой определенные модели поведения, в фольклоре они взаимозаменялись, переставлялись местами, вследствие чего становилось возможным не только появление разных вариантов одной сказки, но и рождение новых типов.
Заметим, что сами крестьяне признавались, что воспринимают свое участие в войне как сказку: «Сколько, бывало, я сказок слушаю, об одном жаль, что не так в жизни бывает. На войне же я сказок понасмотрелся собственными глазами: и разбойники-то, и сироты замученные, и воскресших сколько, и мертвые стоят, — чего только, чего нету. Чистая сказка, да только больно уж страшная»[1026].
К сожалению, обнаруженные сказочные сюжеты в крестьянском политическом дискурсе не позволяют собрать воедино все морфологические элементы сказки, но это и не нужно: в отличие от аутентичных сказок, сказка о царе и мировой войне функционировала в виде метадискурса, была представлена распыленными, не связанными местом и временем высказываниями крестьян о власти, однако типичные сказочно-архетипические формы коннотаций слухов, в основе которых порой лежали реальные события, свидетельствуют об общих для крестьян способах интерпретации политической информации и рождении композиционно связанного повествования, что позволяет предпринять попытку реконструкции «сказки о царе и войне».
Примечательно, что сам состав семьи Николая II способствовал интерпретации его жизни в сказочном контексте: как в большинстве сказок при описании исходной ситуации упоминаются три брата или три сестры, так и крестьянский политический дискурс обращает внимание на трех дочерей императора (забывая, вероятно по причине несовершеннолетия, о четвертой, младшей из них — царевне Анастасии). Кроме того, в народной среде был широко известен портрет императорской четы с тремя дочерьми, созданный до рождения Анастасии и наследника Алексея. Любопытно, что Алексей редко фигурировал в крестьянских политических высказываниях, а если упоминался, то с эпитетом «хромой» (т. е. больной). Крестьяне, слышавшие о врожденной болезни цесаревича, скорее сочувствовали ему и, считая больным-хромым, не наделяли ни чертами главного героя, ни его антагониста, частые же пожелания смерти определялись ненавистью к его отцу.
Как уже было отмечено, завязкой сказочного конфликта становилось неудавшееся сватовство. Упоминание в крестьянском дискурсе «министров-сволочей», которые куда-то ездили, после чего началась война, позволяет интерпретировать данный сюжет в качестве следующего важного морфологического элемента сказки — козней антигероя. Этот антигерой, находящийся при дворе и манипулирующий императором, соответствует сказочному «ложному герою». Часто в сказках роль ложного героя отводится злой мачехе, однако встречаются варианты, когда и родные родители выступают отрицательными персонажами и стараются сгубить своих детей. При отсутствии в семье российского императора мачехи ее сказочная роль переходит к императрице-матери Марии Федоровне или императрице-супруге Александре Федоровне. Антагонисты, по мнению крестьян, либо шпионили в пользу Германии, либо вели дискредитирующий царскую династию распутный образ жизни (прикидываясь сестрой милосердия, царица вывозит своих дочерей из дворца и развращает их). Царь-дурак, лежащий на печи и не видящий того, что творят под его носом ложные герои, наделяется отрицательными характеристиками и, по логике сказочного нарратива, должен быть либо изгнан (слухи о бегстве по подземному ходу), либо убит (слухи о покушениях). Третьим обобщающим вариантом окончания сказочной роли Николая выступает его ослепление, семантически связанное со смертью и попаданием в ад. Правда, в других вариантах этого сказочного метадискурса царь выступал главным антигероем (слухи о том, что Николай — это царь-Ирод, Антихрист), отправлявшим своего слугу на смертельные испытания. В сказках этот сюжет также заканчивался победой простоватого Иванушки-дурачка над злым царем.
Главная недостающая деталь сказочного метадискурса — отсутствующий главный герой-протагонист, вследствие чего ряд сказочных функций-сюжетов не обнаруживается. Можно предположить, что им мыслился сам народ, тем более что в слухах проскальзывали известия о попытках матросов или солдат убить царя. Вероятно, и мотив странствий этого собирательного героя-народа косвенно обнаруживается в событиях Первой мировой войны, на полях которой, по-видимому, и должна была состояться встреча героя и антагониста, завершавшаяся убийством последнего (угрозы крестьян пойти на войну лишь с целью убить Николая). Отмеченное выше уважение крестьян к странникам как к людям «бывалым» состоит в известной корреляции с архетипом бывалого солдата — героя русских сказок.
[988] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 390.
[989] Там же. Л. 398.
[990] Там же. Л. 481–481 об.
[991] Там же. Л. 107, 484.
[992] Фрэзер Дж. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. М., 2010. С. 182.
[993] Пропп В. Я. Исторические корни… С. 134–136.
[994] Цит. по: Пропп В. Я. Исторические корни… С. 135.
[995] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 484.
[996] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 83 об. — 84.
[997] Там же. Л. 99 об. — 100.
[998] Там же. Л. 261 об. — 262.
[999] Пропп В. Я. Исторические корни… С. 360.
[1000] Цит. по: Успенский Б. А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Успенский Б. А. Избранные труды. Т. 2. М., 1994. С. 80.
[1001] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 536.
[1002] Даль В. И. Заветные пословицы и поговорки.
[1003] Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. Т. 2. № 216.
[1004] Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1965. С. 83.
[1005] Там же. С. 148.
[1006] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 263.
[1007] Там же. Л. 97–97 об., 107, 170–170 об.
[1008] См.: Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1965; Лихачев Д. С., Панченко A. M., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л., 1984; Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. Ритуальный смех в фольклоре (по поводу сказки о Несмеяне). М., 1999; Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997.
[1009] Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха… С. 26.
[1010] См.: Полное собрание русских летописей. Т. 1. Лаврентьевская летопись. Вып. 1. Повесть временных лет. Л., 1926.
[1011] Манн Т. Доктор Фаустус. М., 2009. С. 67.
[1012] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 138.
[1013] Там же. Л. 362–362 об.
[1014] Там же. Л. 476.
[1015] Там же. Л. 165, 214 об., 268, 309.
[1016] Там же. Л. 362.
[1017] Более подробно о визуальном мышлении крестьян см.: Аксенов В. Б. Убить икону: визуальное мышление крестьян и функции царского портрета в период кризиса карнавальной культуры 1914–1917 гг. // Ейдос. Альманах теорії та історії історичної науки. Вип. 6. Київ: Інститут історії України, 2012. С. 386–410.
[1018] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 114.
[1019] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 141 об.
[1020] Там же. Л. 465 об. — 466.
[1021] Пропп В. Я. Исторические корни… С. 167.
[1022] РГИА. Ф. 1405. Оп. 521. Д. 476. Л. 25–25 об.
[1023] Там же. Л. 178.
[1024] Там же. Л. 278 об.
[1025] Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. М., 1998. С. 23–51.
[1026] Федорченко С. Народ на войне… С. 74.