Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так называемый «предупредительный арест» восходит к указу президента фон Гинденбурга от 28 февраля 1933 г., приостанавливавшему гражданские свободы (указ о поджоге рейхстага).[885] Раздел 7 прусского указа от 10 февраля 1936 г., делающий гестапо исполнительным органом канцелярии прокурора, предусматривает, что «никакой приказ или дело в гестапо не подвергаются контролю административных судов». Тот же самый указ передавал концентрационные лагеря гестапо. Они могут любого подвергнуть «предупредительному аресту», то есть послать его в концентрационный лагерь на такое длительное время, какое им будет угодно, даже если уголовный суд ранее снял с него обвинения или если он отбыл свое наказание в тюрьме. Жертва даже не обращается за помощью к столь косвенному способу восстановления своих прав, как предъявление иска прусской земле о возмещении ущерба.[886] Сначала некоторые судьи попытались ограничить действующую по своему усмотрению полицию. Указ о поджоге рейхстага, доказывали они, был разработан, чтобы защитить государство «от коммунистических насильственных действий, подвергающих государство опасности» (буквальная цитата из преамбулы указа), и действия гестапо, которые превышают эту цель, лишены законной силы. Нет необходимости говорить, что абсолютная и произвольная власть гестапо над всеми личными свободами сегодня не оспаривается никаким судом.[887]

Удостаивать такой указ названием закона только потому, что он исходит от верховной власти в государстве, представляется бессмысленным. Указ о поджоге рейхстага, как он теперь интерпретируется, не имеет ни одного конкретного элемента, который позволяет предсказывать, при каких условиях и на какой срок любой человек может быть лишен свободы. Он просто говорит гестапо: делайте, что хотите; рассматривайте любое дело, как вы считаете целесообразным. Такое правило — это не закон, но произвольный десизионизм.

Тот же самый процесс массовой манипуляции посредством террора в форме закона очевиден и в самом уголовном праве.[888] Как и политическая теория, национал-социалистическое уголовное право перешло от идеи тоталитарного государства к идее расового империализма. В первый период оно было просто авторитарным. Его подход к преступлению был волюнтаристской теорией.[889] Не объективный факт, но субъективное желание делает человека преступником. Никакого различия не существует поэтому между покушением на преступление и осуществленным деянием.

Когда доктрина авторитарного государства была отброшена, простая волюнтаристская теория также ушла. Самой важной — хотя еще не полностью официальной — школой в уголовном праве сегодня является так называемая феноменологическая школа, объединяющая витализм с «мышлением в конкретных порядках» Карла Шмитта.[890] Возьмем пример с воровством. Традиционное уголовное право определяет вора и его действиями, и намерением. Феноменологическая школа определяет его посредством его личности. Вор — это тот, кто вор «в сущности» (wer seinem Wesen nach ein Dieb ist). Судья должен интуитивно решить, осудить его или нет. Не может быть ни более полного отрицания рациональности права, ни лучшего средства терроризирования масс, не ограниченного предсказуемыми правилами.

Официальная теория, принятая до начала войны в 1939 г., является смесью традиционного уголовного права, авторитарных тенденций и юридических стандартов поведения. Специальное внимание уделено «здоровым чувствам народа». Разделительная линия между правом и нравственностью, и каждое действие судебной власти облачено ореолом морали.

Федеральный Верховный суд попытался предотвратить полное уничтожение рациональности, особенно там, где это касалось церкви.[891] По этой же самой причине, однако, его роль быстро и неуклонно падала. Шаг за шагом судебная власть была лишена институциональных гарантий ее независимости. В 1933 г. была чистка, но она не имела серьезного значения, потому что число не-арийцев и подлинных демократов среди судей всегда было очень небольшим. Гораздо более важной была отмена судебного самоуправления, тенденция, достигшая высшей точки в законе 24 ноября 1937 г.[892] Ранее председатель суда и представители членов суда распределяли должности между собой без правительственного вмешательства. Теперь министерство юстиции не только назначает судей, как оно всегда делало, оно выделяет также и каждую должность. Уже 18 июня 1935 г. внутри Верховного суда были созданы так называемые «большие сенаты». Назначения в народные суды с самого начала делались канцлером по рекомендации министерства юстиции. Вместе с указом 1937 г. принцип руководства обрел полный контроль над судебной властью.

Кроме того, судьи попадают под действие раздела 71 акта о государственной службе, предусматривающего, что каждый чиновник может быть принудительно отправлен в отставку или временно отстранен, если есть сомнение, что он всегда действует в интересах национал-социалистического государства. Решение принимается вождем по рекомендации министерского руководителя после исследования (но не регулярного дисциплинарного процесса). Теоретически судья не может быть принужден уйти в отставку из-за содержания одного из его решений, но очевидно, что здесь нельзя провести ясно очерченную линию.[893] Судьям не помогает в этом отношении и тот факт, что судебная власть — любимый объект нападок органа СС, Schwarze Korps. С 26 августа 1938 г., кроме того, решение их судьбы может быть произвольно передано на усмотрение министерского руководителя.

Ничего не остается от принципа nulla poena sine lege, nullum crimen sine lege (наказание исключительно на основании закона и преступление, предусмотренное исключительно законом), основной формулы любой правовой системы. Верховный суд Германии когда-то твердо придерживался этой формулы. В деле 1890 года, например, он отказался вынести приговор мужчинам, обвинявшимся в воровстве электроэнергии, потому что предписание уголовного кодекса касалось только воровства материальных вещей, а электричество тогда считали простой силой. Их доводы были сопоставимы с аргументом судьи Холмса в деле, в котором Верховный суд США отказался применить закон 1919 г. об автомобилях к самолету. Судья Холмс написал: «Когда правило поведения установлено словами, которые вызывают в здравом уме только картину транспортного средства, движущегося по земле, закон не должен распространяться на самолет.[894]

Немецкое решение было по-дурацки высмеяно как доказательство полного бесплодия юридического позитивизма. Оно тем не менее заслуживает самой высокой похвалы, поскольку только строгое применение принципа «преступление, предусмотренное исключительно законом» может предотвратить злоупотребление судебной властью в уголовных делах. В порядке совещательного мнения 4 декабря 1935 г. постоянный суд международной юстиции исследовал вопрос, совместим ли уголовный кодекс Данцига, принятый 1 сентября 1935 г., который подражал разделу 2 нового немецкого кодекса, с конституцией Данцига, которая содержала обычные гарантии личных свобод. Суд постановил, что эти два документа были несовместимы, потому что раздел 2 «включает в себя выходящую за пределы права область того, что верно и что неверно, в зависимости от норм нравственности или религиозных чувств». Другими словами, немецкий уголовный кодекс уничтожает все гарантии.

Расширяющееся разделение национал-социалистической судебной власти на различные отделы и рассеивание юрисдикции завершают картину. Бесчисленные специальные суды и трибуналы создавались для конкретных случаев и для определенных страт населения. У каждой из четырех машин, — партии, армии, государства и промышленности — есть своя собственная обширная судебная система, с законами, указами, судами, исполнителями и приставами. СС обладает властью не только заключать в тюрьму, но даже и исполнять приговор без судебного решения. Немецкие газеты все чаще сообщают следующие стереотипные новости: «Руководитель СС и руководитель немецкой полиции сообщают: 30 апреля 1941 г. Людвиг Кох был застрелен при оказании сопротивления» («Frankfurter Zeitung» от 18 мая 1941 г., 10 июня 1941 г., и т. д.). Ничто не выражает столь хорошо полное отрицание универсальности права и ничто не предлагает лучшего средства рассматривать каждую конкретную ситуацию и группу по-разному, чтобы манипулировать ими по своему желанию. Есть отдельные дисциплинарные суды для партии, для СА, для СС, для Трудового фронта. Есть общественные суды чести для работодателей и наемных работников и дисциплинарные суды для бизнеса. Служба труда имеет свои собственные суды. Были восстановлены военные суды. И прежде всего есть народные суды (закон 24 апреля 1934 г.), состоящие, как сказал вице-президент Берлинского народного суда, из судей, «которые являются прежде всего политическими деятелями и только потом судьями».[895] Действительно, трудно назвать членов этих судов судьями; только двое из них пришли из рядов судебной власти, остальные — высшие чиновники СС или офицеры. Ответчик не имеет никакого права выбирать адвоката, представлять доказательства, апеллировать или добиваться гласности. Есть, наконец, специальные суды, только что названные (Sondergerichte). Установленная 20 ноября 1938 г., их юрисдикция непрерывно расширялась, и прокурор может теперь отправить в них любое дело, какое он пожелает. Здесь также права ответчика являются почти несуществующими.

Все эти процессы были ускорены после начала войны. Указ 11 сентября 1939 г. создал специальное подразделение внутри федерального Верховного суда, в которое прокурор по приказу вождя может представить любое уголовное дело, которое он посчитает достаточно важным, чтобы пропустить суды низшей инстанции. Он может также просить это специальное подразделение вновь открыть любое дело (до этого еще не рассмотренное народным судом) в течение года после того, как решение стало окончательным, если у руководства есть серьезные возражения на приговор. Такой запрос обязателен для суда, и поэтому именно обвинитель фактически определяет окончательное решение, обычно высшую меру наказания. Первое дело, которое рассматривалось специальным подразделением, было делом об изнасиловании, совершенном гомосексуалистом, и, как официальный комментатор заявляет, требование прокурора о смертной казни было удовлетворено в соответствии с принципом руководства, хотя обвиняемый ранее и получил более умеренный приговор.[896]

Непрофессиональные судьи полностью исчезли из области уголовного судопроизводства, за исключением народных судов. Так называемые жюри, состоящие из трех судей и шести присяжных, больше не существуют. Права защитника были фактически отменены, и уголовное право было ужесточено даже против подростков (4 октября 1939 г.).[897] Было создано много новых преступлений, как правило, с высшей мерой наказания. Каждая попытка или подготовка к политическому преступлению наказуема смертью. Согласно указу 1 сентября 1939 г., намеренное прослушивание иностранных радиопередач наказуемо тюремным заключением или смертью, и федеральный Верховный суд постановил, что даже слушание иностранной музыки является преступлением в пределах смысла указа.[898] Другой указ (5 декабря 1939 г.), касающийся жестоких преступлений (Gewaltverbrecher), обещает смертную казнь любому «преступнику, который свой асоциальный эготизм приводит в действие посредством насилия и с этой целью использует определенное оружие или другие опасные средства».[899] Никакого различия не проводилось между преступником и соучастником, между попыткой и осуществленным деянием.

Обратное действие и отмена территориального принципа теперь универсальны. В применении и интерпретации позорного раздела 2 федеральный Верховный суд, следуя доктринам расового империализма, расширил немецкое уголовное право далеко за пределы границ Германии. Указ 20 мая 1940 г. разрешает преследование врагов Германии, которые попадают в ее руки, независимо от их национальности или гражданского статуса.

Защитники феноменологической школы победили. Они никогда не определяют преступление; они описывают типы преступников, такие как жестокий преступник, опасный преступник, молодежь, военный спекулянт, и соответствующим образом наказывают. Так, специальному суду в Штутгарте пришлось иметь дело с мелким преступником, который украл 65 марок, напав на жертву с кулаками. Суд вывел из жизненной истории ответчика (наказанного дважды ранее за незначительные преступления) и от его метода нападения, что он был типичным гангстером и профессиональным преступником. Смертный приговор был вынесен, несмотря на то что указ от 5 декабря 1939 г. был применим, только если преступник использовал опасное оружие.[900]

Ведущий национал-социалистический авторитет по уголовному праву был, конечно, прав, когда сказал, что «деятельность уголовного суда стала еще более политической.[901] Он был прав, когда говорил, что у высшей меры наказания больше нет функции причинения справедливой мести за определенное преступление; это — средство устрашения, и вопрос о его справедливости в каждом конкретном случае больше не имеет первостепенной важности. Он прав, говоря, что становится гораздо труднее различить наказание и другие меры, особенно при лечении подростков; что «вмешательство высших политических властей в судебные слушания» неуклонно возрастает; что самая характерная особенность — устойчивый рост полномочий прокурора; что влияние судебной власти уменьшается частично из-за отмены судебного самоуправления, но еще больше из-за рассеивания юрисдикции. Он предсказывает, что уголовное право и процедура скоро полностью превратятся в административное правосудие и что судья станет только административным чиновником.

Заслуживает ли такая система названия права? Да, если закон будет просто волей суверена; определенно нет, если закон, в отличие от команды суверена, должен быть рациональным и по форме и по содержанию. Национал-социалистическая правовая система — только техника массовой манипуляции посредством террора. Уголовные суды вместе с гестапо, прокурором, и палачами являются теперь прежде всего практикующими насильниками. Гражданские суды — это прежде всего агенты для исполнения команд монополистических организаций.

БЕГЕМОТ

Мы закончили наше исследование. Мы ни в коем случае не охватили им всю территорию, но доказательств, которые мы собрали, может быть достаточно, чтобы поручиться за интерпретацию имеющих решающее значение аспектов национал-социализма.

1. Имеет ли Германия политическую теорию?

Каждая политическая система может быть охарактеризована своей политической теорией, которая выражает ее структуру и цели. Но если бы нас попросили определить политическую теорию национал-социализма, то мы пришли бы в замешательство. Национал-социализм является антидемократическим, антилиберальным, и глубоко антирациональным. Именно поэтому он не может использовать предыдущую политическую мысль. Даже политическая теория Гоббса к нему не относится. Национал-социалистическое государство — это не Левиафан. Но Гоббс, кроме его «Левиафана», написал также книгу «Бегемот, или Долгий парламент», которую Фердинанд Теннис впервые издал по оригинальной рукописи в Лондоне в 1889 г. «Бегемот», который изображал Англию во времена Долгого парламента, задумывался как картина отсутствия государства, ситуации, характеризуемой полным беззаконием. Левиафан, хотя и проглатывает общество, но проглатывает его не все. Его верховная власть основана на согласии человека. Его оправдание все еще остается рациональным и, как следствие, несовместимым с политической системой, которая полностью жертвует человеком. Это было ясно Карлу II, который сжег «Левиафана»; Кларендон суммировал для него смысл книги в следующих словах: «Я никогда не читал книги, в которой было бы так много мятежа, измены, и непочтительности». Это было столь же ясно и современникам Гоббса, особенно Йохану Фридриху Хорну, немецкому реакционному политическому теоретику, который чувствовал революционное значение политической теории, выводившей верховную власть из соглашения людей. «Левиафан» Гоббса также сохраняет остатки верховенства закона. Закон должен быть общим и не должен иметь обратной силы. Вся власть суверена для Гоббса — это просто часть договоренности, по которой суверен должен выполнять свои обязательства, то есть сохранять порядок и безопасность так, чтобы могла быть реализована «свобода покупать и продавать и иным образом договариваться друг с другом; выбирать свое собственное местожительство, свое собственное питание, свой собственный образ жизни и воспитывать своих детей так, как каждый считает нужным».[902] Если суверен не может выполнить свою сторону договоренности, он утрачивает свой суверенитет. Такая теория имеет мало общего с национал-социализмом, в высшей мере абсолютистским.

Не заимствует национал-социализм свою философию и у французских, испанских, немецких и английских контрреволюционных сочинителей, таких как Де Местр, Бональд, Доносо Кортес, Берк и Ф. Шталь. Их философия имеет определенные общие черты с национал-социализмом, особенно пессимистическое представление о человеке. Берк считает людей «несчастными овцами, ведомыми своими пастухами,[903] если пастухи бросят их, люди станут жертвами другой страсти и «добычей самозванцев». Де Местр разделяет с национал-социализмом отрицание демократической теории и недооценку индивидуальных усилий: «человек, вставший на свои собственные ноги, породил бы только грязь, беспорядок, и разрушение.[904] «Человеческий разум, сведенный к его индивидуальным силам, — это только животное, которое следует уничтожить любыми средствами».[905] Бональд отрицает, что политическая власть находится в руках народа, и он считает народ амбициозным и злым.[906] Свобода, равенство, братство, или смерть — этот лозунг был в моде во время революции. Свобода помогла покрыть всю Францию тюрьмами; равенство — приумножить титулы и декорации; братство нас разделило; успеха добилась только смерть.[907] Таков был его анализ свершений Французской революции. Мы уже говорили о Доносо Кортесе, его осуждении либерализма и демократии и лежащей в их основе философии человека. Фридрих Юлиус Шталь, основатель прусской монархической теории, рассматривал всю историю как борьбу между двумя силами: революционной и контрреволюционной, и он полагал, что революция внутренне присуща любой политической теории, которая выводит власть государства из человеческого разума. «Революционная сила противопоставляет гражданское общество естественному состоянию и таким образом освобождает человека от всех традиций закона и обычая, она возвращает упорядоченное общество к изначальному хаосу и берет из этого хаоса стандарты, по которым оценивается общественный строй. Революция разрушает всю общественную ткань государства, разрушает нравственный строй нации и не оставляет ничего, кроме прав индивидов и их взаимной безопасности. Сущность революции — отрицание авторитета власти и ее прав; этот авторитет революция находит в воле народа. Естественное право от Гроция до Канта — это научная основа революции.[908] Это отрицание разума, гражданских прав, равенства, и самоопределения народа — все это национал-социализм разделяет с контрреволюционерами, и все же между ними есть непреодолимая пропасть. Берк не хотел изменять основы английского общества, он хотел сохранить их. Де Местр, Бональд и До-нозо Кортес были пылкими католиками. Для них суверенитет принадлежал церкви, а не светским властям, и, следовательно, их теории, несмотря на августинский привкус, были рациональными. Они не могли отрицать и не отрицали, что человек, хотя и слабый сегодня, мог бы после того, как сила церкви будет полностью восстановлена, стать совершенно свободными. Шталь[909] был юридическим позитивистом, который полагал, что монархия и протестантская церковь имеют идентичные интересы, который выводил законность государства из этой идентичности интересов и который никогда не отрицал необходимости Rechtstaat, государства, основанного на законе, незыблемо гарантирующего права индивида. Христианские контрреволюционные теории поэтому также несовместимы с национал-социализмом. В результате процесса отделения церкви от государства стало невозможно оправдывать политическую власть ссылками на Бога и церковь. Единственная современная попытка найти политическую власть у Бога — австрийская конституция 1 мая 1934 г., провозглашенная Дольфусом, который стал, если можно так выразиться, «викарием Бога на земле». Эта попытка была разрушена изнутри даже до того, как Австрия была завоевана. Но даже помимо процесса отделения церкви от государства, христианство и национал-социализм в сущности несовместимы. Согласно национал-социализму, люди иррациональны и неравны, и это отделяет его даже от наименее рационалистической теологии Св. Августина и Кальвина.

Национал-социализм ближе всего соприкасается с политической теорией Реставрации (периода после Французской революции), особенно с теорией К. Л. фон Халлера,[910] который рассматривает государство как естественный факт и в то же самое время как божественное учреждение, который допускает господство сильного над слабым и отрицает гражданские права, парламент и человеческий разум. Уже Гегель осудил этот тип политической философии как «фанатизм, умственную отсталость и лицемерие».[911] И все же даже слабоумие Халлера, как и всех консервативных традиционных теорий, еще слишком рационально для национал-социализма. Халлер все еще признает «естественную», хотя и старомодную и устаревшую структуру общества. Это опять-таки входит в противоречие с полным отрицанием национал-социализмом феодальных пережитков в обществе.

Известные абсолютистские или контрреволюционные теории не подходят национал-социализму, потому что у национал-социализма есть черты, радикально отделяющие его от них и потому что у него нет никакой теории общества.

Идеология национал-социализма содержит элементы идеализма, позитивизма, прагматизма, витализма, универсализма, институционализма — короче говоря, любой возможной философии. Но эти разнообразные элементы не объединены, они просто используются в качестве механизмов, устанавливающих и расширяющих власть и продолжающих пропаганду. Распространенные интерпретации национал-социалистической идеологии страдают двумя большими недоразумениями. Первое — это отождествление национал-социализма с гегельянством. Мы показали несовместимость рациональной политической философии Гегеля с национал-социализмом, и книга Герберта Маркузе[912]предоставляет блестящее опровержение этой ошибочной интерпретации.

Мы не должны совершать и вторую ошибку, ошибку отождествления национал-социализма с релятивизмом, позитивизмом или прагматизмом. Верно, что Муссолини допускал, что он многим обязан релятивизму и прагматизму:

«В Германии релятивизм — чрезвычайная дерзость и разрушительная теоретическая конструкция (возможно, философская месть Германии, которая может объявить о военной мести). В Италии релятивизм — это простой факт. Фашизм — сверхрелятивистское движение, потому что он никогда не пытался облачить свою сложную и мощную умственную позицию определенной программой, но руководствовался своей всегда меняющейся индивидуальной интуицией. Все, что я говорил и делал за эти последние годы, — это интуитивный релятивизм. Если релятивизм означает конец веры в науку, распад этого мифа о «науке», которую представляют как открытие абсолютной истины, то я могу гордиться тем, что применил релятивизм к анализу социализма. Если релятивизм означает презрение к застывшим категориям и людям, которые утверждают, что были носителями внешней объективной истины… тогда нет ничего более релятивистского, чем фашистская позиция и деятельность…. Мы, фашисты, всегда выражали наше полное безразличие ко всем теориям…. мы, фашисты, имели мужество отказаться от всех традиционных политических теорий, и мы являемся и аристократами и демократами, и революционерами и реакционерами, и пролетариями и антипролетариями, и пацифистами и антипацифистами. Достаточно иметь единственный устойчивый пункт: нацию. Остальное очевидно… Из того факта, что все идеологии имеют равную ценность, что все идеологии являются простыми фикциями, современный релятивист делает вывод, что каждый волен создавать для себя свою собственную идеологию и пытаться следовать ей со всей возможной энергией».[913]

На самом деле это чрезвычайно поучительная цитата из Муссолини. Она показывает, что его так называемый релятивизм, который ничего общего не имеет с философским релятивизмом или прагматизмом, представляет собой всего лишь цинизм и нигилизм. То, что фашизм подразумевает под своей похвалой релятивизму, — что он использует любые теории в качестве механизмов. Мы также знаем из биографии Муссолини, написанной Г. Мегаро,[914] что обращения фашистского лидера к великим образцам делаются для отвода глаз, и что об этих образцах время от времени упоминается лишь для того, чтобы придать фашистской доктрине академическую репутацию.

Верно, что релятивизм и прагматизм содержат авторитарные элементы. Отрицая ценность объективной истины, они могут проложить путь к обожествлению существующего. Но в то же самое время они разоблачают теории; они являются критическими доктринами, опровергающими высокомерные требования посткантианского идеализма, который, как мы показали, скрывает само одобрение данного, перенося все решающие проблемы в ту же самую сферу метафизики. Позитивизм и прагматизм поклоняются только установленным фактам и, таким образом, требуют свободы устанавливать и анализировать их. Такую свободу действительно предоставляет национал-социализм — но только естественным наукам, а не гуманитарным наукам и не наукам об обществе. Никакая философия не может считаться ответственной за национал-социализм.

Национал-социализм, повторим, несовместим с любой рациональной политической философией, то есть с любой доктриной, которая выводит политическую власть из воли или нужд человека. То, что это так, достаточно, я считаю, доказывает сама структура национал-социалистического общества. В ней существует фундаментальный антагонизм между производительностью немецкой промышленности, ее способностью обеспечивать благосостояние народа и ее фактическими достижениями, и этот антагонизм неуклонно углубляется. Последние восемь лет огромная индустриальная машина, постоянно расширяющаяся, работала исключительно на разрушение. Обещания, данные режимом массам, конечно, благозвучны, но многие из них были нарушены, и каждый существенный пункт программы партии был принесен в жертву. Этот антагонизм должны чувствовать массы, которые не просто дети, заблудившиеся в лесу, но имеют за собой давнюю традицию, наполняющую их критическим духом и дающую им знание, что первичный факт современной цивилизации — этот самый антагонизм между экономикой, которая может производить изобилие и давать благосостояние, но которая производит только разрушение.

В такой ситуации мышление является фатальным для режима — в этом и ведущий позитивист, и ведущий антипозитивист согласятся.[915] Мышление, если оно будет дозволено, обернулось бы против угнетения и несправедливости. Когда Джон Стюарт Милль написал свое эссе об Иеремии Бентаме, он озаглавил одну из его глав «Опасность спрашивать почему».[916] Утилитаризм Бентама отвергался обществом, которое чувствовало, что критический анализ был опасен для его существования. В национал-социалистической Германии мышление любого рода, позитивистское или прагматическое, идеалистическое или нет, неизбежно должно оказывать критическое и революционное влияние.

[885] Количество таких решений напечатано: Spohr’s book. Р. 67–111; так же Fraenkel. Op. cit. Р. 20–32.

[886]

[887] См.: Spohr. Op. cit. P. 16.

[888] Самый лучший анализ уголовного права: Otto Kirchheimer. Criminal Law in National Socialist Germany // Studies in Philosophy and Social Science. 1939 (8)- P- 444-46З. Об уголовной политике национал-социализма: Otto Kirchheimer and Georg Rusche. Punishment and Social Structure. New York, 1939. P. 177–182.

[889] Roland Freisler 11 Das kommende deutsche Strafrecht. Allgemeiner Teil. 2nd ed. Berlin, 1935. P. 26; and Kirchheimer. Criminal Law, etc. P. 444.

[890] Главные представители: Georg Dahm. Grundfragen der neuen Rechts-wissenschaft. Hamburg, 1935; и Friedrich Schaffstein. Politische Strafrechts-wissenschaft. Hamburg, 1934. Самые активные оппоненты: Erich Schwinge and Leopold Zimmerl. Wesensschau und konkretes Ordnungsdenken im Strafrecht. Bonn, 1937; см. мой обзор: Zeitschrift für Sozialforschung. 1937 (6). P. 706, 707.

[891] Интересное решение 9 сентября 1937 г. (гражданские дела) // ZA. 1938. Р. 25; обязанность муниципалитета продолжать выплаты церковной общине не могла не закончиться напоминанием о принципах партийной программы.

[892] Eduard Kern. Die Selbstverwaltung der Gerichte // ZA. 1939. P. 4750.

[893] Kirchheimer. Op. cit. P. 452.

[894] McBoyle v. U. S. 283 U. S. 25; прекрасный анализ: Jerome Hall. Nulla Poena sine Lege // Tale Law Journal. 1937 (47). P. 165–193.

[895] Karl Engert (вице-президент народного суда в Берлине). Stellung und Aufgaben des Volksgerichtshofes // DR. 1939. P. 485; Также интересно: Ldmmle (член Народного суда в Берлине). Die Rechtsstellung der Volks-gerichtshofs in der deutschen Rechtspflege // Juristische Wochenschrift. 1938. P. 2569–2572.

[896] Решение от 6 декабря 1939 г. // ZA. 1940- Р- 48.

[897] Обзор: Edmund Mezger. Kriegsstrafrecht und Kriegsstrafverfahrens-recht // ZA. 1940. P. 59–62.

[898] Решение от 27 августа 1940 г. // ZA. 1940. Р. 376.

[899] Alfred Kayser. Scharfster Kampf dem Gewaltverbrecher // DR. 1940. P. 345

[900] 1 февраля 1940 г. // DR. 1940- Р. 441

[901] Georg Dahm. Richtermacht und Gerichtsverfassung im Strafrecht // ZS. 1941 (101). P. 287–308.

[902] Thomas Hobbes. Leviathan / Ed. Molesworth. Vol. III. Part II, ch. 21. P. 199. Следующие замечания о политической мысли национал-социализма основаны на моей неопубликованной рукописи «The Governance of the Rule of Law», написанной в 1936 г., доступной в Лондонском университете.

[903] Burke. Works. Vol. III. P. 63.

[904] De Maistre. Oeuvres completes. Lyon, 1891–1892. Vol. II. P. 167.

[905] Ibid. Vol. I. Р. 367.

[906] Bonald. Melanges Litteraires… Vol. II. Paris, 1854. P. 410.

[907] Ibid. Pensees sur divers sujets // Du Divorce. Paris, 1858. P. 360.

[908] Stahl. Uber die gegenwartigen Parteien in Staat und Kirche. Berlin, 1883. P. 23.

[909] Herbert Marcuse. Reason and Revolution, Hegel and the Rise of Social Theory. New York, 1941. P. 360–373.

[910] Haller. Restauration der Staatswissenschaft. — Первая публикация в 1816 г.

[911] Philosophy of Right / Transl. S. W. Dyde. London, 1896, sec. 258. Note. P. 244.

[912] Примеч. на с. 568.

[913] Diutuma. Milano, 1924. Р. 374S77 («Relativismo е Fascismo»). (Diu-tuma — это собрание главных статей, написанных Муссолини и изданных В. Морелло.)

[914] Mussolini in the Making. Boston and New York, 1938.

[915] Bertrand Russell. The Revolt against Reason // Political Quarterly. 1935. P. 5. Max Horkheimer. Zum Rationalismusstreit in der gegenwartigen Philosophic // Zeitschrift fur Sozialforschung. 1934 (3). P. 1.

[916] Dissertations and Discussions. 3rd ed. Vol. I. P. 332.