Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В таблице, приведенной ниже, основой сравнения является 1929 год, последний год экономического бума Веймарской республики. С 1929 до 1938 г. число наемных работников повысилось на 9.2 % (2 колонка) национальный доход — на 5 % (4 колонка), а объем производства на 23.6 % (5 колонка). Иными словами, производительность труда увеличилась больше, чем увеличилось число наемных работников и еще больше, чем национальный доход. Национальный доход на человека упал на 1.8 % (7 колонка), а распределение этого дохода показывает, что экономика расширилась за счет рабочих и оплачиваемых служащих (8 колонка). В 1929 г. доход от заработной платы и вознаграждений составлял 56.7 % всего национального дохода; в 1932 г. — 56.9 %. Хотя 1932 г. был худшим годом депрессии, доход от капитала упал значительно больше, чем доход от заработной платы и вознаграждений — явное доказательство оборонительной силы профсоюзов. При национал-социализме, с другой стороны, несмотря на увеличение числа занятых людей, увеличение объема производства и национального дохода доля заработной платы и вознаграждений упала на 53.6 %. Из-за отмены безработицы пенсии и вспомогательные платежи в 1938 г. составляли только 9.5 % национального дохода по сравнению с 12.1 % в 1929 г. и 20.7 % в 1932 г. (9 колонка). В итоге эксплуатация рабочих была в известной мере усилена.

Эти цифры не означают, что уровень потребления рабочего класса упал перед началом войны. Эта проблема нас не должна здесь заботить, поскольку это отличается от проблемы различий в разных группах общества.

Вывод из снижения доли заработной платы и вознаграждений в национальном доходе — увеличение другого отношения, ю-я колонка таблицы показывает, что доход с капитала упал как следствие новой политики дивидендов, тогда как доход промышленности, торговли, и нераспределенная прибыль значительно повысилась (колонки 11 и 12). Даже если мы объединим доходы заработной платы, вознаграждений и пенсий (колонка 13) и сравним их с доходом от капитала, торговли, промышленности и нераспределенной прибылью (колонка 14), мы обнаружим, что первый понизился с 68.8 % в 1929 г. и 77.6 % в 1932 г. до 63.1 % в 1938 г., в то время как последний повысился с 21.0 % в 1929 г. и 17.4 % в 1932 г. до 26.6 % в 1938 г.

Для цифр по количеству нанятых рабочих и служащих, см. с. 431–432. О значениях по объему производства, см. с. 433. Остальные показатели, см.: WS. 1939- N 8, и 1939- N 21 и 22

Неравный рост становится еще более ясным, если за основу сравнения взять 1932 г., худший год в истории республики. Доход от заработной платы вырос с 1932 г. по 1938 г. до 66.4 %, тогда как иные доходы выросли до 146.4 %. Число занятых выросло до 55.2 % в тот же самый период. Разнорабочие и «белые воротнички» получили поэтому больший доход, чем в 1932 г., худшем году кризиса только потому, что их рабочее время увеличилось. Объем производства вырос на 112.4 а рабочие часы во всей промышленности — на 117 %. То есть производительность была удвоена, тогда как доход вырос только на 66 %.

7. Пропаганда и насилие

П. Джанель, историк католической Англии, замечает, что Генрих VII избавился от сопротивления его требованию королевского превосходства «насилием над душами, то есть пропагандой».[857] Пропаганда — это насилие, совершаемое над душами. Пропаганда — это не замена насилия, но один из его аспектов. Они имеют одну и ту же цель — сделать людей подчиненными контролю сверху.[858] Террор и пропаганда идут рука об руку. Это утверждение ведущего теоретика национал-социалистической пропаганды и диктора немецкого радио Е. Хадамовски.[859]

Сама пропаганда никогда не изменяет социальные и политические условия; она действует в союзе с другими и гораздо более мощными факторами. Национал-социалистическая пропаганда не уничтожила Веймарскую демократию. И самая лучшая контрпропаганда демократических парий и групп не могла спасти республику. Ни три стрелы, изобретенные Социал-демократической партией в качестве символа, противостоящего свастике, ни группы Хаммера, созданные в демократической милиции, ни создание «железного фронта» и других вспомогательных организаций социал-демократов не смогли бы помочь. Они не символизировали жизненно необходимую и реалистическую политику.

Руководство не желало рисковать, и демократическая политика зашла в тупик. Национал-социалистическая пропаганда, не следует забывать, шла рука об руку с террором СА и СС, к которому терпимо относилась немецкая судебная власть и многие из непрусских земель. Демократическое движение не могло ответить на террор антитеррором; оно должно полагаться на государственную машину, чтобы подавить террор. То, что республиканские лидеры не смогли побудить государственную машину остановить национал-социалистический террор, останется самым серьезным обвинением Веймара. Демократия разрушилась в основном из-за неумелости демократического движения и из-за силы реакции. Позже Франция не была разбита пропагандой.[860] Ее крах был результатом упадка морально духа французов и военного превосходства немецкой армии.

Что национал-социализм делал и продолжает делать своей пропагандой — это использование уязвимых мест в социальном организме. Эту технологию он развил до совершенства. Такие уязвимые места очевидны в любом социальном организме. Есть классовая борьба наверху и внизу; есть религиозные и расовые антагонизмы, сталкивающиеся экономические интересы, конкурирующие политические группы — все это плодородная почва для искусной пропагандистской машины.

Превосходство национал-социалистической пропаганды над демократической лежит в полном преобразовании культуры в сумму потребительских товаров. Демократия никогда не может полностью отделять пропаганду от истины, потому что здесь конкурируют пропагандистские машины, и они должны в конечном счете доказать свою ценность фактической работой в общественной жизни страны. У национал-социализма нет никакой политической или социальной теории. У него нет никакой философии и никакой заботы об истине. В данной ситуации он примет любую теорию, которая могла бы оказаться полезной; и он отбросит эту теорию, как только ситуация изменится. Национал-социализм является и капиталистическим, и антикапиталистическим. Он является авторитарным и антиавторитарным. Он будет сотрудничать с любой группой в армии или бюрократии, которая поддается национал-социалистической пропаганде, но он не будет смущаться заигрывать с антиавторитарными движениями, когда это более целесообразно. Он обещает освобождение расовым меньшинствам и пожертвует любым меньшинством, если правительство данной страны будет готово сотрудничать с Германией. Национал-социализм за аграрную реформу и против нее, за частную собственность и против нее, за идеализм и против него.

Такая разносторонность недостижима при демократии. Национал-социалистическая пропаганда всегда будет выше, потому что национал-социалистическая культура является пропагандой и ничем иным, в то время как демократическая культура — это разнородная смесь. Национал-социалистическая пропаганда может быть разбита не демократической сверхпропагандой, но только более совершенной демократической политикой, которая устранит уязвимые места.

Еще хуже то, что попытки бороться с фашизмом прежде всего пропагандистскими методами почти неизменно связаны с отказом от демократических убеждений. Недавняя работа Сергея Чахотина — показательный пример.[861] Он делит население на 10 % обладающих активной позицией и 90 % тех, кто «склонен к лени или устал, или все его внимание поглощено трудностями повседневной жизни», и таким образом опускается до простого биологического уровня. Если демократия остается на этом биологическом уровне, а 90 % будут не чем иным, как орудием, управляемым пропагандой, то сила и власть будут предпосылкой успеха. Чахотин это допускает.

В самой Германии национал-социалистическая пропаганда имеет иные цели, чем простое проникновение в уязвимые места. Через синхронизацию всей культурной деятельности национал-социализм удерживает немецкий народ в постоянном напряжении. Настойчивый акцент на активности вместо мышления означает, что у людей никогда не будет свободы и времени, чтобы мыслить самостоятельно. Действие без мысли возможно, только если это направляемое и контролируемое действие, за исключением кратких периодов подлинной спонтанности масс. Таким образом, контролируемое действие — это ложное действие, так как действует не человек, а бюрократическая машина. Такова технология национал-социализма — придавать деятельности авторитарного аппарата видимость спонтанной деятельности масс. Первоначально она была разработана на национал-социалистических массовых собраниях. Гитлер говорил в «Mein Kampf»:

«И тут-то именно приходит на помощь массовое собрание. Картина большого собрания, состоящего из людей одного и того же настроения, большей частью действует одобряюще на человека, только еще собирающегося вступить в ряды нового движения… Когда человек попадает на большое собрание или на большую демонстрацию, это не только подкрепляет его настроение, но дает ему определенную связь с единомышленниками, вырабатывает в нем корпоративный дух. Если данный человек является только первым сторонником нового учения на давнем заводе, в данном предприятии, мастерской и т. д., то ему иногда приходится трудновато и он подбодряется, когда видит, что он является солдатом большой армии, членом обширной корпорации. Это ощущение он впервые получает только тогда, когда попадает на первое большое массовое собрание или массовую демонстрацию. Из своей маленькой мастерской или из своего большого предприятия, где отдельный человек, однако, чувствует себя совсем маленьким, новый сторонник нового движения впервые попадает на массовое собрание. Тут он сразу видит тысячи и тысячи людей того же настроения. Его сразу окружает атмосфера шумного энтузиазма, свойственная собранию, где присутствует три-четыре тысячи человек одного лагеря. Эта атмосфера увлекает. Очевидный для всех успех собрания пробуждает подъем и в этом новом посетителе и впервые окончательно освобождает его от живших еще в нем внутренних сомнений. Человек невольно поддается тому волшебному влиянию, которое мы называем массовым самовнушением».[862]

Национал-социалистическая пропаганда — это выражение тех же двух феноменов, которые обнаруживают себя в каждом аспекте режима: уничтожение любых остатков спонтанности и включение населения в работу всеобъемлющей машины. Предполагается, что этой всеобъемлющей машиной управляет непреодолимая сила природы, провидение, судьба, которая сильнее, чем любой индивид, любая группа или любое иностранное государство — и эта сила ведет ее к окончательной победе Германии. Магия становится главным предметом заботы национал-социалистической культуры. Миром можно управлять посредством технологий и формул; фактически, если эти технологии должным образом используются, то слова автоматически изменяют вещи. И тайной владеет национал-социалистическое руководство. Магические церемонии празднуются во многих случаях, напоминая о практиках первобытных племен. Ежегодное введение гитлерюгенда в партию — эквивалент первобытных обрядов инициации. Слова, используемые на массовых собраниях, несут в себе средства изменения природы и общества.[863] Прикосновение к кровавому флагу Мюнхена, касание флага крови Мюнхена и прикосновение вождя — это тавматургические практики.

Акцент на магии даже изменил язык. Существительное обладает тенденцией заменять глагол. Вещи происходят — они не сделаны. Судьба, провидение, объективные естественные силы производят вещи: победы Германии. Потеря активной роли человека в обществе выражается в языке, который отрицает активность и подчеркивает безличность существительного «оно».

8. Национал-социалистическое право и террор

Самый посредственный юрист будет наповал сражен идеей, что может существовать «правовая система, которая является не чем иным, как средством терроризирования народа. Он укажет, что сотни тысяч, возможно миллионы, сделок в Германии совершены согласно поддающимся измерению и предсказуемым правилам. Это правда. Любое общество, основанное на разделении труда, будет обязательно производить компетенции, юрисдикции, правила, которые создадут видимость функционирования правовой системы. Движение должно быть правосторонним или левосторонним; здания должны быть выкрашены в зеленый или в белый цвет; группы и палаты могут поднять ту или иную плату. Эти и тысячи других вопросов решаются рационально, даже в так называемом «прерогативном» государстве — органами СС, СА и гестапо. Но это, по словам моего покойного учителя Макса Э. Майера, «культурно индифферентные правила» преобладающе технического характера.[864] Они могут приобрести политическое или экономическое значение в любой момент (например, правила движения могут играть значительную роль в экономической борьбе между железной дорогой и автомобилем), но в нормальных случаях они культурно нейтральны. Совокупность таких технических правил постоянно растет вместе с возрастающей сложностью современного общества, и, как следствие, юридическая и административная машина также будет расти.

Действительно ли мы имеем в виду такие технические правила, когда мы говорим о законе? Необходимо различать два понятия права, политическое и рациональное.[865] В политическом смысле право — это любая мера верховной власти, независимо от ее формы или содержания. Объявления войны и мира, налоговые законы и гражданские законы, полицейские меры и судебные аресты, решения суда и правовые нормы, применяемые в решениях, — все это право просто потому, что они являются выражением суверенитета. Право в таком случае является волей и ничем иным. Рациональная концепция права, с другой стороны, определяется его формой и его содержанием, но не его происхождением. Не каждое действие суверена — закон. Закон в этом смысле — норма, постижимая разумом, открытая для теоретического понимания и содержащая этический постулат, прежде всего постулат равенства. Закон — это разум и воля. Многие теоретики естественного права заходят настолько далеко, что полностью отделяют право от воли суверена. Для них право — система норм, которая имеет ценность, даже если позитивное право государства ее игнорирует.

Есть два способа определить разумность, внутренне присущую праву: материальный и формальный. Один — это способ естественного права, которое постулирует, что право должно соответствовать определенным материальным требованиям: свободе, равенству, безопасности. Другой утверждает, что право может быть выражено только в общих, универсальных терминах.

Естественное право начало исчезать в начале либеральной эры (Англия семнадцатого столетия, Франция конца восемнадцатого столетия, Германия начала девятнадцатого века) вместе с распространением демократии и теории общественного договора. Общий характер позитивного права тогда начал занимать центральное место в правовых системах и доктринах. Только право, которое имело общий характер, признавалось правом. Формальная структура права стала решающей. Если на права можно было покушаться, то только в рамках закона или надлежащей правовой процедуры, и если само право, как неустанно повторяла либеральная конституционная теория, есть не что иное, как покушение на свободу и собственность, то из этого должно следовать, что форма нарушения столь же важна, как и его содержание. Иными словами, формальная структура права получает значение, независимое от его содержания.

В либеральную эру общий характер закона — это тот элемент, который один только и воплощает разум. Разумность права уже определяется не разумностью общества, в котором право действует, как в естественном праве томизма, но его формальной структурой. Разумность, таким образом, становится рациональностью, но рациональностью, которая является формальной и технической, то есть предсказуемой и измеримой.

«Когда я говорю, что предмет законов всегда имеет общий характер, я разумею под этим, что закон рассматривает подданных как целое, а действия — как отвлеченные, но никогда не рассматривает человека как индивидуум или отдельный поступок. Таким образом, закон вполне может установить, что будут существовать привилегии, но он не может предоставить таковые никакому определенному лицу; закон может создать несколько классов граждан, может даже установить те качества, которые дадут право принадлежать к каждому из этих классов; но он не может конкретно указать, что такие-то и такие-то лица будут включены в тот или иной из этих классов».[866]

Определения Руссо недостаточно, поскольку общее должно быть сформулировано в терминах особенного. Чтобы раскрыть этот второй элемент, должно быть проведено различие между правовыми правилами (Rechtssatze), и общими правовыми принципами или правовыми стандартами поведения (Generalklauseln). Договор, который противоречит государственной политике, неразумен, договор, который противоречит высокой нравственности, недействителен. «Тот, кто совершает деяние, которое закон объявляет наказуемым или которое заслуживает наказания согласно

здоровому расовому чувству, должен быть наказан» (раздел 2 немецкого уголовного кодекса в формулировке от 28 июня 1935 г.). Такие предложения не являются правовыми нормами, поскольку они нерациональны, и они представляют собой ложную универсальность, несмотря на общий характер формулировки. В современном обществе часто не может быть никакого согласия по поводу того, является ли какое-либо данное действие противоречащим высокой нравственности или неразумным, соответствует ли наказание здоровому расовому чувству или нет. Иными словами, этим понятиям недостает определенного содержания. Правовая система, которая строит основные элементы своих правил из этих так называемых общих принципов или юридических стандартов поведения, является только оболочкой, скрывающей меры индивидуального характера.

Формальная структура общего правила — этот третий элемент универсальности — должна содержать минимум материальной конкретности. Это гарантирует судье минимальную степень независимости, потому что это не подчиняет его индивидуальным мерам суверена.

Следствие такой теории формальной структуры права — определенная теория отношения судьи к закону. Когда управляет закон и только один закон, единственная функция судьи заключается в том, чтобы принимать закон. В формулировке Монтескье судья — не что иное, как «рот, который произносит слова закона, неодушевленное существо». Судебные акты поэтому «в некотором смысле ничтожны».[867] Такая «фонографическая» доктрина, как ее называет Моррис Коэн,[868] тесно связана с теорией разделения властей, с учением, что создание закона идентично с законодательством и что закон не может создаваться вне процесса законодательства, судьями или частными законодательными органами. Доктрина разделения властей, нужно помнить, не подразумевает равенство этих трех ветвей власти, а скорее превосходство законодательной власти. Право на судебный надзор законов отрицалось в течение большей части девятнадцатого века (в Германии до 1919 г.). Правовая система либерализма предполагается завершенной системой, которую судьи должны просто применять.

Каково социальное значение теории верховенства закона отрицания естественного права и абсолютного подчинения судьи закону?

Верховенство закона необходимо, чтобы удовлетворить потребности основанной на конкуренции капиталистической системы, которая стремится создать прибыль посредством непрерывно действующего рационального капиталистического предприятия. Свободная конкуренция требует общего закона, потому что он представляет собой самую высокую степень формальной рациональности. Свободная конкуренция опирается на существование большого количества более или менее равных конкурентов, которые встречаются друг с другом на свободном рынке. Свобода товарного рынка, свобода рынка труда, свободного выбора в пределах группы предпринимателя, свобода договора, и прежде всего предсказуемость отправления правосудия — это важнейшие требования. Основная задача государства состоит в том, чтобы создать правовую систему, которая гарантирует выполнение договоров. Ожидание, что контракты будут выполнены, должно быть оправданным. Когда имеется много конкурентов приблизительно равной силы, необходимы общие предсказуемые законы. Эти законы должны быть достаточно специфичными в своей абстрактности, чтобы, насколько это возможно, ограничить свободу действий судьи, его, как говорят, «усмотрение». Судья не должен отступать от общих принципов. Когда государство вмешивается в сферу свободы и собственности, вмешательство также должно быть предсказуемым. Оно не должно иметь обратной силы, так как тогда оно аннулировало бы уже существующие ожидания. Государство не должно вмешиваться без законного основания, поскольку тогда вмешательство не было бы предсказуемым. Вмешательство посредством индивидуальных мер недопустимо, потому что оно разрушает основное равенство конкурентов. Наконец, сам судья должен быть независимым, то есть разные ветви власти в государстве должны быть полностью разделены.[869]

[857] Janelie. L’Angleterre Gatholique a la Veille du Schisme. Paris, 1935. P. 185. Я осмеливаюсь сослаться на прекрасную книгу: Franklin le van Baumer. The Early Tudor Theory of Kingship. New Haven, 1940. P. 211.

[858] Harold D. Lasswell. The Study and Practice of Propaganda // Propaganda and Promotional Activities: An Annotated Bibliography. Minneapolis, 1935- P. З-27, esp. p. 3.

[859] Hadamovsky. Propaganda und nationale Macht. Oldenburg, 1933.

[860] См. прекрасный анализ: Edmund Taylor. The Strategy of Terror. Boston, 1940. Книга Тэйлора — выдающийся пример того, что может сделать американский репортер.

[861] The Rape of the Masses. New York, 1940.

[862] Mein Kampf. Р. 715 и 716, и Erich Fromm. Escape from Freedom. New York, 1941. P. 223.

[863] Clifford Kirkpatrick. Nazi Germany: Its Women and Family Life. Indianapolis. New York, 1938. P. 32.

[864] Mayer. Rechtsnormen and Kulturnormen. Breslau, 1903. P. 27.

[865] Последующее обсуждение близко совпадает с моей статьей: Der Funktionswandel des Gesetzes im Recht der burgerlichen Gesellschaft // Zeitschrift fur Sozialforschung. 1937 (6). P. 542–596 / Trans. Klaus Knorr and Edward Shils. The Change in the Function of Law in Modern Society. Опубликована: Second Tear Course in the Study of Contemporary Society. 8th ed. University of Chicago. Chicago, Ill., 1939. Прекрасный и подробный анализ национал-социалистической правовой системы: Ernst Fraenkel. The Dual State / Trans. E. A. Shils, E. Lowenstein and K. Knorr. New York, 1941. Я не согласен с теоретическим анализом Френкеля, как легко можно заметить. Материал и рассуждения делают книгу весьма ценной.

[866] Social Contract (Everyman’s Library).

[867] Montesquieu. L’esprit des lois. XI. 6.

[868] Cohen. Law and the Social Order. New York, 1933. P. 112.

[869] Max Weber. Wirtschaft und Gesellschaft. Op. cit. P. 166.