Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Еще более крупные задачи, нежели те, что он должен решать в мирное время, встают перед главой предприятия в экономике военного времени. Подразумевается, что война требует полного планирования в использовании трудовых ресурсов, сырья, и производительной способности и таким образом вводит определенные плановые ограничения на бизнес. Однако этот вид плановой экономики никогда не должен приводить к ситуации, в которой инициативе и рабочему импульсу промышленников препятствуют исполнительные учреждения властей. Широкое ограничение свободного рыночного производства не означает преграды для предпринимательской инициативы; напротив, активность, находчивость и смелость главы предприятия будет способствовать выполнению им его военной задачи».

Такими словами генерал-майор Георг Томас, глава подразделения оборонной экономики в Высшем армейском командовании, обрисовал в общих чертах задачи предпринимателя.[681] Побеждает и должен побеждать самый смелый и самый безжалостный конкурент. Регулирование цен организует и ускоряет процесс отбора, имеющего место в конкурентной экономике.

Регулирование цен не отрицает мотива прибыли, а скорее усиливает его. Даже если бы объем и вид производства были бы полностью регламентированы, то у предпринимателя не было бы никакой другой цели, кроме приносящего прибыль производства, и ни один указ о ценах не отрицает этот принцип.[682] В любой экономике, в которой поток товаров прерывается денежными сделками, невозможность получения прибыли была бы эквивалентна запрету производства. Поскольку, помимо этого, подъем или даже поддержание уровня производства зависит от предложения сырья и рабочей силы, и этого в свою очередь легче добиться более эффективному заводу, то рентабельность и накопление становятся фактически более необходимыми, чем когда-либо. Каждое ограничение, накладываемое на предпринимателя, обостряет жало мотива прибыли. Каждая регламентация усиливает потребность бизнеса иметь связь с властями. Надежная связь с учреждениями, распределяющими сырье, с биржами труда, с учреждениями, регулирующими цены, становится фактически бесценным товаром — как откровенно признает один национал-социалистический экономист.[683] Даже допуская, что национал-социализм преуспел в стабилизации цен — чего на самом деле нет — никакого регулирования цен для переменного или для основного капитала не существует. Даже если бы цены на предметы потребления были бы полностью освобождены от давления спроса и предложения, то цены на капитал, на квоты, на разрешения, на акции, на обязательства, на патенты, на лицензии все еще полностью этому давлению подчинены. Именно этим обходным путем, если можно так выразиться, законы рынка все еще работают.

Дело не в том, что правительство — главный покупатель, изменяющий модель отношений. Опять же верно, что правительство как главный покупатель и распределитель получает огромную часть общего спроса и может, таким образом, направлять, сокращать или расширять его. Все же даже здесь существуют экономические границы, которые не могут быть преодолены. Если мы допускаем — мы должны будем доказать это в следующей главе — что социальная система национал-социализма основана на полной занятости, чтобы сдерживать оппозицию рабочего класса, то тогда сокращение правительственного спроса должно компенсироваться расширением частной промышленности; кроме того покупательная способность государства ограничена объемом производства и скоростью обращения товаров. В экономике полной занятости печатание денег не будет увеличивать производство; оно может изменить только распределение.

4. Прибыль, инвестиции и «конец финансового капитализма»

Изменяет ли эту картину контроль за прибылью и инвестициями? Если бы они жестко контролировались, если бы механизм планирования направлял поток инвестиций в соответствии с социальными принципами, если бы прибыль сразу облагалась налогами, то, возможно, система уже не была бы капиталистической.

Но контроль над прибылью никогда не существовал, и его не существует и сегодня. Даже знаменитый закон об Ограничении дивидендов 1934 г. не предполагает контроля за прибылью.[684] Согласно акту, который на немецком называется Anleihestockgesetz, акционерная корпорация не должна распределять более чем 6 % (в некоторых случаях 8 %) среди своих акционеров. Дивиденды свыше 6 или 8 % должны были выплачиваться в Золотой дисконтный банк, который инвестировал их от имени акционеров в государственные облигации. Облигации должны были быть погашены в 1938 г. и могли использоваться для того, чтобы выплачивать налоги в 1941 г. и в последующие годы. Поэтому акт был нацелен не на сокращение прибыли, но на простое ограничение распределения дивидендов среди акционеров, которые, по представлениям немецких экономистов и юристов, являются простой помехой. Акт, таким образом, стремился сделать рынок акций менее привлекательным с целью перенаправить поток капитала на рынок государственных облигаций. Акт, таким образом, относится к политике управления инвестициями. До 1936 г. рынок капитала был почти закрыт для частной промышленности и сохранен для правительства, но в 1936 г. этот запрет был смягчен, а в 1939 г. фактически отменен. Последствия акта были незначительными. К концу 1940 г. накопленные дивиденды составляли только 108 000 000 марок.[685] Кроме регулирования цен и налогообложения, не было никакого контроля за прибылью.

Ситуация изменилась весной 1941 г. 5 и и марта 1941 г. канцелярия Четырехлетнего плана и специальный уполномоченный по ценам совместно выпустили два указа. Я цитирую указ от и марта 1941 г. —:

Два постановления конкретизировали эти меры, одно для промышленности, другое для торговли.[687] Подробности нас здесь не интересуют. Основной принцип в том, что везде, где сверхприбыли были получены в прошлом, их нужно выплатить федеральному правительству, в то время как в будущем цены должны быть понижены. В обоих случаях только более низкая прибыль подвергается корпоративному и подоходному налогу. Под прибылью специальный уполномоченный по ценам понимает прибыль всего предприятия, а не прибыль, полученную от особых товаров, и поэтому убытки и прибыль в различных отделах или от разных товаров могут быть уравнены. Расходы на инвестиции не вычитаются из прибыли, за исключением специального разрешения уполномоченного по ценам. У заводов с более высокими издержками производства должна быть меньшая прибыль, чем у заводов с более низкими затратами. «Дифференциальная рента поэтому допускается».[688] Все меры должны осуществляться в согласии с компетентными экономическими группами.

Новые постановления поэтому не отменяют предыдущие меры по регулированию цен, они просто дополняют их. Их основная цель, несомненно, — это снижение ценовой структуры. Социальные цели стоят на переднем плане; именно цены на потребительские товары должны быть снижены в первую очередь. Но указы не требуют «экономического самоубийства»,[689] они не стремятся уничтожить прибыль предприятия, они направлены только против сверхприбылей, полученных от сверхцен. Тем не менее есть большие сомнения, будут ли действовать эти постановления и каким образом.

Речь министра экономики Функа указывает на тенденцию новых законодательных актов.[690] Функ критикует самофинансирование немецкой промышленности, а также заявляет о намерении ограничить распределение дивидендов 6 %, но в то же самое время возможность, что номинальная ценность акций могла быть повышена, допускается. Указ о министерском совете защиты государства от 12 июня 1941 г. перевел заявление Функа в практическую область.[691] На время продолжения войны дивиденды ограничиваются 6 %, за исключением тех случаев, когда корпорации уже выплачивали более 6 %. Ограничение до 8 % вводится в отношении дивидендов, выплачиваемых наличными, но избыточнее доходы должны инвестироваться корпорациями в государственные облигации, которые выпускает министерство экономики. Указ, наконец, облагает тяжелыми налогами излишние дивиденды. Но — и это большой пробел — указ дозволяет переоценку капитала, и сообщения «Frankfurter Zeitung» показывают, что большое количество корпораций уже воспользовалось этой возможностью. Лидер национальной промышленной группы В. Занген объяснил, что ограничение дивидендов и замораживание прибыли — это просто военные меры, которые будут отменены после войны («Frankfurter Zeitung», 6 июля 1941 г.), а официальный пресс-релиз подчеркивает, что «не в интересах экономики в целом или отдельного завода… раскрывать слишком многое из скрытых резервов предприятия — самофинансирование поэтому не будет наносить ущерб.

Интерпретации в немецкой периодике и прессе являются весьма противоречивыми. Некоторые принимают точку зрения, что было бы достаточно поднять номинальный капитал акций. Это привело бы к более высокому количеству распределяемых дивидендов,[692] повысило бы подоходный налог и, таким образом, в конечном счете увеличило бы сбережения. Другие обращают внимание на самофинасирование, которое лишает налоговые канцелярии налогов и делает всесторонний контроль за инвестициями невозможным.

Как мы уже упомянули, новые указы могут быть направлены против внутреннего финансирования (действующего поэтому в качестве своего рода нераспределенного налога на прибыль), и именно этот феномен мы и должны будем обсудить, потому что он образует один из решающих аспектов немецкой экономической жизни. Мы видели, что рынок капитала был закрыт для частного предпринимательства до 1939 г., и поэтому расширение могло финансироваться только изнутри, из нераспределенной прибыли. Законодательство 1933 года, как мы уже видели, поощряло внутреннее финансирование налоговыми привилегиями и освобождениями от налогов. Как следствие, нераспределенная прибыль повысилась на старой территории со 175 000 000 марок в 1933 г. до 1 200 000 000 в 1935 г., и 3 420 000 000 в 1938 г., и с тех пор повысилась еще более.[693] Мы должны добавить к этой цифре внутренние инвестиции отдельных фирм и товариществ, оцениваемые более чем в 1 000 000 000 марок, так что в 1938 г. мы достигаем количества нераспределенной прибыли в размере почти 5 000 000 000 марок, в то время как общее количество сбережений, накопленных в сберегательных банках в 1938 г., составило только 2 000 000 000 марок, а распределенных дивидендов в течение того года было приблизительно 1 200 000 000 марок. Эти цифры заставляют нас понять, что имело место решающее изменение, изменение даже еще более крупное, чем изменение в Соединенных Штатах, обнаруженное на слушаниях во Временном национальном экономическом комитете.[694] «Frankfurter Zeitung» от 14 марта 1941 г. говорит об этой ситуации, что в то время как бухгалтерские балансы корпораций стали «неправдивыми» из-за самофинансирования, «многие дивиденды стали „неестественными” еще в более высокой степени — разумеется, „неестественно” низкими». Нельзя упустить, говорит эта газета 10 января 1941 г., «что только заводы, необходимые для войны, во многих случаях обладают значительным состоянием для инвестиций своими собственными силами, и высокой, даже постоянно увеличивающей ликвидностью. Промышленность больше не должна банкам. Номинальный капитал корпораций низок, резервы высоки и постоянно увеличиваются.

И все же даже акционеры не могут жаловаться; не только индекс курса акций «Frankfurter Zeitung» (согласно его выпуску от 10 января 1941 г.) повысился с 128.22 в сентябре 1935 г. до 180.97 в ноябре 1940 г., но даже и средние дивиденды повысились с 4.20 % в 1935 г. до 6.49 % в 1939 г., в то время как средний доход увеличился с 3.91 % в 1935 г. до 5.19 % в 1939 г.[695]

Победа внутреннего финансирования над заимствованиями из банков, сберегательных банков, и страховых учреждений указывает на упадок инвестиционных банков, и на снижение роли банковского капитала. Это снижение — универсальная тенденция и является одинаково действующей как в Соединенных Штатах, так и в Германии. Эта тенденция, кажется, определяется снижением темпов подъема экономики; монополистической структурой и структурой картеля, которая, предоставляя дифференциальную ренту, облегчает внутреннее накопление капитала; ростом институциональных инвестиций, правительственных расходов и финансирования.

Приоритет самофинансирования над заимствованиями — это не конец капитализма и даже не конец финансового капитализма. Он просто указывает, что место финансового капитализма перешло от банков к промышленности, или, скорее, к согласованности банков и промышленности. Bank-Archiv[696] периодическое издание, выпускаемое экономической группой «частных банков», вполне открыто высмеивает попытку тяжелой промышленности представить внутреннее финансирование как своего рода социализм, как борьбу против капитализма и капиталистических принципов финансирования. То, на что нападает Bank-Archiv, является самим основанием национал-социалистической идеологии, и эти нападки показывают притворный характер национал-социалистического антикапитализма.

Национал-социалистический антикапитализм всегда исключал производительный капитал, то есть промышленный капитал, из своих обвинений и концентрировался исключительно на «хищном» (то есть банковском) капитале. Мы уже указывали на программу партии 1920 г. Но даже борьба против банковского капитала была только обманом. 14 октября 1930 г. национал-социалистическая парламентская группа внесла в демократический парламент законопроект, требующий конфискации без компенсаций «всей собственности банковских и биржевых баронов, восточных евреев и других иностранцев, которые зарегистрировали ее после 1 августа 1914 г., и всей дополнительной собственности, приобретенной посредством войны, революции, инфляции или дефляции после той даты». Когда коммунисты и социал-демократы объявили свое намерение голосовать за законопроект, национал-социалисты быстро пошли на попятную. Тем не менее нападки на «хищный» капитал, противопоставляемый «производительному» капиталу, не прекращались; напротив, они стремительно увеличивались. Лозунг был, несомненно, популярным — банк всегда является кредитором мелкого бизнесмена, и поэтому, как и всякий кредитор, испытывает на себе его ненависть. Проценты по ссудам, без сомнения, не являются результатом производительного труда, хотя они необходимы в капиталистической системе. Финансовый капитал, отождествляемый с банковским капиталом, всегда был мишенью всех псевдосоциалистических движений, движений, которые никогда не смели прикасаться к основам капиталистического общества, а скорее стремились к реформе, которая сломает ядовитые зубы капиталистической системы и направит глубокое негодование масс против эксплуатации на определенные конкретные символы. Избирается таким символом Морган или еврейский банкир, — это несущественно.

Избирая хищный капитал, национал-социализм шагает вслед за Прудоном, который в своей книге «Общая идея революции в XIX веке» потребовал ликвидации Банка Франции и его преобразования в учреждение «общего пользования» вместе с понижением процентной ставки до половины или четверти процента. Коммунистический манифест уже осудил этот тип социализма, так называемый «истинный социализм», как специфически немецкий. Маркс в письме Энгельсу 8 августа 1851 г. с высочайшим остроумием разоблачил борьбу Прудона против банковского капитала и процента как обман. Он уже указал, что так называемая «социальная ликвидация» является «просто средством начать заново развитие здорового буржуазного общества». Теория выражает жажду каждого не имеющего отношения к промышленности капиталиста стать промышленным капиталистом — совершенно понятное желание. В антифинансистской капиталистической пропаганде, возможно, была даже определенная доля правды, когда банковский капитал действительно играл решающую роль, когда банки могли управлять, объединять и приобретать отрасли промышленности, когда одни только деньги действительно представляли собой экономическую силу. Но, как мы увидим, этот период далеко позади, и важно понять, что национал-социалистический антикапитализм и его борьба против хищного капитала были возведены в ранг высшего экономического принципа в период, когда [697] банковский капитал потерял свое значение, когда инвестирующий банкир потерял свою власть, когда одни только деньги не могут основать экономические империи, когда, короче говоря, промышленность стала в финансовом отношении почти самостоятельной, когда она не только финансирует свое собственное расширение из своих средств, но даже проникает в банки и страховые учреждения и подчиняет их нуждам промышленных капиталистов.

Ирония в том, что концентрации национал-социалистического антикапитализма исключительно на банковском капитале предшествовала экономическая доктрина ведущего социал-демократического теоретика Рудольфа Гильфердинга, который посвятил целую книгу, заслуженно пользующуюся славой, демонстрации того, как банковский капитал стал покровителем «ив конечном счете правителем в промышленности».[698] На заключительном этапе, продолжает он, «эта тенденция привела бы к тому, что один банк или одна группа банков получают контроль над всем денежным капиталом. Такой центральный банк поэтому мог бы управлять всем общественным производством». Столь же важны, как и его теоретическая основа, политические выводы, которые он делает. «Как только финансовый капитал достиг контроля над самыми важными отраслями производства, конфискации финансового капитала обществом через… его исполнительный орган, а именно государство, которое было завоевано пролетариатом, достаточно, чтобы достичь непосредственного контроля над главными отраслями производства». И уже в 1910 г. он утверждал, что «конфискация шести крупных берлинских банков будет уже сегодня означать конфискацию самых важных сфер крупных отраслей промышленности».

Экономическая теория Социал-демократической партии, однако, отставала от действительности даже перед Первой мировой войной. В 1910 г., когда книга Гильфердинга была издана, теория верховенства банков над промышленностью уже не была абсолютно верной. Эмиль Кирдорф, один из лидеров тяжелой промышленности, представитель самых твердолобых промышленников в Германии и близкий друг Гитлера, который навестил его в его 80-й день рождения и вручил ему значок с орлом Третьего рейха, заявил уже в 1905 г.: «Никогда не была власть банков над нами столь же слабой, как сегодня».[699] Многие компетентные экономические наблюдатели в Германии разделяли взгляд Кирдорфа.

Отношение между индустриальным и банковским капиталом проходит три стадии;[700] на ранней стадии крупномасштабной промышленности образования капитала в индустрии недостаточно для экспансии. Промышленность нуждается в больших объемах капитала одним большим куском. Банки организуют систему кредитов, направляя по одному руслу сбережения масс, особенно в строительство железных дорог. В этот период спрос на денежный капитал действительно высок, и соответственно власть банков либо в форме частного банкира, как в Соединенных Штатах, либо в форме акционерного банка, как в Германии, также велика. На второй стадии, однако, накопление капитала в промышленности увеличивается до такой степени, что промышленность становится почти независимой от банков, и она в состоянии финансировать расширение из своей нераспределенной прибыли. На заключительной стадии, стадии национал-социалистической монополистической экономики, промышленность часто неспособна инвестировать все свои сбережения в свои заводы. Она начинает расширяться в сферы почти любой иной экономической деятельности, и даже начинает завоевывать банки и страховые учреждения — и таким образом принимает на себя роль финансового капитала.

Борьба против банковского капитала — это не антикапитализм; это, напротив, капитализм, и на самом деле часто фашистский капитализм не только в Германии, но и в почти любой стране. Те, кто без устали нападает на верховенство финансового капитала (под которым они всегда понимают банковский капитал), таким образом, играет на руку самым влиятельным и самым агрессивным группам в современном обществе, индустриальным монополистам. Всякий раз, когда протест против суверенитета банковского капитала внедряется в народное движение, это — самый верный признак, что фашизм приближается. Bank-Archiv, который тесно связан с экономической группой «частных банков», вполне обоснованно высмеивает так называемый социалистический характер внутреннего финансирования, каким оно утверждается в тяжелой промышленности. К сожалению, Bank-Archiv на этом останавливается. Еще один шаг, и он мог бы признать лживость всей национал-социалистической экономической философии.

Финансовый капитализм не мертв; он — реальность, и к тому же очень могущественная реальность. Накопление нераспределенной прибыли корпорациями не только использовалось для расширения заводов и для роста основного капитала, но оно использовалось также и для расширения власти монополий над другими предприятиями. Это мы уже показали в деталях. Но мы должны еще доказать согласованность индустриального и банковского капитала и степень, до которой индустриальный капитал проник в банки. У нас нет никаких других средств установить это, кроме анализа состава наблюдательных советов. Мы выбираем два банка, Deutsche Bank и Dresdner Bank.

В Deutsche Bank наблюдательный совет состоит из двух председателей и тридцати участников. Только трое из них принадлежат к администрации банка, среди них вице-президент рейхстага, доктор Э. Г. фон Штаусс; четверо связаны с другими банками; одного можно рассматривать как в какой-то мере представителя общественных интересов; те, что остаются, являются делегатами индустриальных объединений, объединения Ханиэль (тяжелая промышленность), Объединенного Стального треста, объединения Хош (тяжелая промышленность), объединения Меннесмана (представленного руководителем национальной промышленной группы В. Зангеном), химической промышленности (Хенкель и Пицш, который является также президентом национальной экономической палаты), объединения Квандта, треста красителей, сигаретной промышленности (Reemtsma), калийной промышленности (Зальдецфурц), и автомобильной промышленности (герцог Саксен-Кобург-Гота). Не очень отличается и правление Dresdner Bank, который прежде принадлежал федеральному правительству. В его наблюдательном совете есть один председатель, три заместителя и двадцать семь участников. Только председатель принадлежит самому Dresdner Bank; один — член Reichsbank, пятеро принадлежат другим банкам, трое — к страховым учреждениям, трое — к объединению Геринга, а остальные — к частным объединениям, таким как объединения Круппа, Юнкерса, Флика, северо-германского Ллойда, автомобильной промышленности, Винтершелла и Боша.

Индустриальный капитал также продвигается и в страховые корпорации; Круп, Рехлинг и Маннесман — в известный Альянс; стальной трест, Квандт и Хош — в объединение Герлинга, если назвать лишь некоторые. Они, таким образом, также пытаются управлять институциональными инвестициями. Но это не все. Частная промышленность и родственные крупные банки также проникли в ипотечные банки, которые финансируют сельское хозяйство выпуском закладных. В Рейнском Банке ипотечного кредита мы находим представителей Рехлинга, Dresdner Bank и многих частных банков. Автомобильная промышленность, Крупп, Dresdner Bank и многие частные банки вступили в немецкий Центральный кредитный банк недвижимости. Химическая промышленность, Deutsche Bank, Dresdner Bank и частные банки вступили в Кредитный банк недвижимости Вестфалии. Я считаю, что нет ни одного полностью автономного банка в Германии. Никакие независимые финансовые объединения, которые существуют в Соединенных Штатах — даже если их власть уменьшена — нельзя обнаружить в Германии — в отличие от Австрии 1931 г., где австрийский Кредитный банк доминировал над промышленностью, а его крах серьезно угрожал всей индустриальной структуре Австрии.

Но даже если сами банки в этом и заинтересованы, они никогда не становятся простыми правительственными канцеляриями. Они в свою очередь расширяются не только при включении частных банков, особенно еврейского банковского бизнеса, но и при приобретении многих торговых и промышленных владений, частично в процессе отчуждения еврейской собственности в пользу арийцев, частично в процессе германизации. Deutsche Bank, например, приобрел 90 % капитала Румынского коммерческого банка в Бухаресте — французским и бельгийским интересам пришлось уступить. Два чешских банка стали жертвой Deutsche Bank и Dresdner Bank, другие румынские и югославские банки были поглощены другими немецкими банками, о чем с гордостью сообщает «Frankfurter Zeitung» 4 июня 1941 г.

Тем не менее именно в контроле над банками влияние государства является особенно большим, настолько большим, что следует допустить перемены в социально-политической структуре. Специальный закон 1934 г. создал наблюдательный совет за кредитами,[701] состоящий из президента и вице-президента правления Reichsbank, участника, назначенного Гитлером, и государственных секретарей в министерствах финансов, экономики, продовольствия и сельского хозяйства и внутренних дел. Ведущая роль принадлежит Reichsbank. Правление издает постановления, которые служат двойной цели. Они стремятся предотвратить все те злоупотребления в банковской системе, которые стали очевидными и оказались отчасти причиной банковского кризиса 1931 г. Правление может поэтому издавать правила, устанавливающие размер запасов, регулирующие ликвидность банков, контролирующие предоставление кредитов служащим банка. Но правление осуществляет также и контроль за инвестициями. Фактическое наблюдение за структурой кредита выполняется федеральным специальным уполномоченным по кредиту, которому поручено фактическое наблюдение в рамках постановлений наблюдательного совета. Статья О. С. Фишера подчеркивает важное значение осуществления контроля за кредитами. Власть частных банков не только уменьшилась ввиду значения внутреннего финансирования, но банки также в значительной степени были заменены общественными финансовыми учреждениями и институциональным финансированием (сберегательными банками и страховыми учреждениями).

Центром кредитной структуры является, конечно же, Reichsbank, уже не автономный орган, управляемый акционерами, но с 30 августа 1934 г. просто исполнительное учреждение федерального правительства.[702] Раздел 6 нового закона гласит, что «банком управляет директорат Reichsbank, который стоит непосредственно при вожде и канцлере; он состоит из президента, исполняющего обязанности председателя, и необходимого числа членов. Директорат Reichsbank определяет валютный курс, скидки и кредитную политику банка». Благодаря своей власти учитывать векселя по заниженной стоимости Reichsbank оказывает значительное влияние на частные банки. Закрыв рынок капитала для частной промышленности, он заставил банки вкладывать капитал прежде всего в государственные облигации — что банки делали без особого сопротивления из-за высокой ликвидности этих облигаций.[703] Поэтому верно, что контроль за кредитами больше не лежит на банках. Но это не означает, что он лежит исключительно на федеральном правительстве, так как внутреннее финансирование устанавливает определенный предел и перед правительством, направляющим потоки капиталов в большой степени в частную промышленность.

Кредитный контроль тем не менее указывает на новую фазу в развитии политической структуры общества. При условиях либеральной демократии контроль за механизмом кредита давал банкам господство над политическим аппаратом, в то время как независимость центральных банков не раз использовалась сильными финансовыми и индустриальными кругами, чтобы сломать шею любому правительству, которое угрожало их привилегиям. История Франции, Великобритании, и особенно Германии в 1923 и 1924 гг. предоставляет большое количество примеров.

Этого частный денежный капитал больше не может делать. Банки, страховые учреждения, и сберегательные банки не могут вкладывать капитал туда, куда им нравится. Они больше не могут организовывать забастовки инвесторов. Центральный банк больше не может саботировать финансовую машину или парализовать политическую систему. В этой области у государства имеется действительно абсолютное превосходство. Но это превосходство не означает, что поток инвестиций планируется. Действительно, нельзя утверждать, что планирование инвестиций существует в Германии. Слишком большой сектор, основанный на самофинансировании, абсолютно свободен от регламентации. Но суверенитет государства над кредитной системой не означает, что такой контроль осуществляется ради всеобщих интересов. И это не означает, что банки сопротивляются кредитному контролю. Для банкира нет никакой необходимости бастовать против правительства, так как краткосрочные интересы банков и правительства стали почти идентичными. Режим исполняет их ожидания.

[681] VP. 1939, N 20. Р. 1178.

[682] См. блестящее обсуждение: Gurland. Op. cit.

[683] Kuhr. Op. cit.

[684] Краткий обзор этого акта: Guillebaud С. W. The Economic Recovery of Germany. London, 1939. P. 77, 78, 252–253.

[685] Ibid. Р. 77.

[687] Для промышленности: 1 марта 1941; Molders. Vol. II, group 6. Р. 5iv; и FZ. 15 March 1941. Для торговли: April 1941. FZ. 19 April 1941.

[688] Molders. Op. cit. Р. 52W.

[689] VP. 1941 (5). P. 527.

[690] FZ. 13 March 1941.

[691] Суждение основано на следующих публикациях: 1. Schmitt Е. W. Das Gesicht der Aktie // SP. 1941 (50). P. 501. 2. Selbstfinanzierung und Ka-pitalmarkt // BA. 1941. P. 174. 3. FZ от 28, 29 июня; 5, 6, 13 июля. 4. Divi-dendenbegrenzung mit oder ohne Kapitalaufwertung // BA. 1941. P. 149. 5. Der Gewinn privat- und volkswirtschaftlich betrachtet? // SP. 1941 (50). P. 32. 6. Germany’s Limitation on Dividends // Foreign Commerce Weekly. 1941 (4). 16 August, 1941.

[692] См. широкое обсуждение: Dividendenbegrenzung mit oder ohne Kapi-talaufwertung? // BA. 1941, N 7. P. 149–151.

[693] Selbstfinanzierung und Kapitalmarkt // BA. 1941, N 8. P. 174.

[694] Investigation of Concentration of Economic Power. Hearings. Part 9 (Savings and Investments). Washington, 1940.

[695] WK. 1940 (19). P. 219–222. Статья в «ВА» (примеч. 44) упоминает следующие цифры: из 852 акций, выделенных для обмена, 336, то есть около 40 %, распределяют более чем 6 % дивидендов.

[696] Op. cit. (примеч. 46).

[697] Marx-Engels. Gesamtausgabe. Abt. Ill, vol. I. P. 239. См. заметку: Hans Speier. Marx und Engels liber die Brechung der Zinsknechtschaft // Die Gesellschaft. 1931. Vol. I. P. 117–119.

[698] Das Finanzkapital (Marx-Studien). Reprint. Vienna, 1923, 1st ed. 1910. P. 282.

[699] Цит. в: Adolf Weber. Depositenbanken und Spekulationsbanken. Munich and Leipzig, 1915. P. 81.

[700] Henryk Grossmann. Das Akkumulations- und Zusammenbruchsgezetz des kapitalistischen Systems. Leipzig, 1929. P. 574–579.

[701] Краткий обзор: Guillebaud. Op. cit. Р. 94. Otto Christian Fischer. Die Ausübung des Staatseinflusses im deutschen Kreditwesen // ZA. 1938 (5). P. 408–410.

[702] Koch A, Roeder W. (ed.). Das Recht der deutschen Bankwirtschaft. Berlin, 1938. P. 14–28.

[703] Прекрасное обсуждение: Poole. Op. cit. P. 129–138.