Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Экономическая модель großdeutsche Reich не столь очевидна, как его политическое устройство. Именно здесь изъяны рациональной концепции новой Европы становятся наиболее явными. Одно крыло национал-социалистов настаивало, что германский рейх должен быть производительным центром Европы; что внутри этой области процесс индустриализации должен быть интенсифицирован; что становясь единственным производителем для всей Европы, рейх поднимет жизненный уровень своего собственного народа; что окружающие страны должны поставлять сырье и трудовые ресурсы и производить сельскохозяйственные товары. Прежний югославский министр сельского хозяйства Отто фон Франгес, с другой стороны, в обстоятельной дискуссии об отношении юго-восточных стран к германскому четырехлетнему плану доказывал, что юго-восточные страны опасно перенаселены и должны быть индустриализированы.[429] Бывший румынский министр труда М. Мануилеску в своей книге «Теория протекционизма и международный обмен», настаивал на использовании протекционистских тарифов для индустриализации Румынии.

Франгес представлял целую школу юго-восточных европейских экономистов.[430] Хотя они соглашались, что посредством интенсификации сельскохозяйственной цивилизации государства Дуная смогут поставлять в Германию большую часть своей пшеницы, зерна, шерсти, рогатого скота и растительного масла, они настаивали на индустриализации региона как центральной необходимости. Уже в 1929 г. бывший румынский министр труда Мануилеску доказывал, например, что государства Дуная должны экспортировать не руды, но только полностью или наполовину освобожденные от примесей металлы. Очевидно, эти экономисты желали поднять жизненный уровень своего собственного народа, хотя в более поздние годы их требования стали более умеренными. Теперь они ограничивают свою программу учреждением тех отраслей промышленности, где может использоваться труд низкой квалификации с невысокой производительностью и не требующий обучения. Они даже признают, что хотя включение государств Дуная в большое экономическое пространство может привести к дальнейшей индустриализации, «каких-либо больших ожиданий это не должно вызывать».[431]

Экономист из Гейдельберга Карл Бринкман отрицает индустриализацию.[432] Он желает решения, подобного экономической теории Фридриха Листа или «американского плана» Гамильтона. Континентальная блокада Наполеона потерпела неудачу, утверждает он, потому что Россия не была к ней подключена и потому что план не возмещал потраченных усилий. Экономическая структура юго-восточной Европы основывалась на эксплуатации «крестьянства ради противоестественного экспериментирования в области индустриализации», особенно в Румынии. С другой стороны, Бринкман также отрицает понятие монокультурных государств с единственной функцией поставки сырья и продовольствия для Германии. Он требует высшего уровня «автономной индустриализации», гарантированной особым характером каждой страны. Только обмен товарами должен быть централизован внутри единого огромного пространства Срединной Европы.

Фактически есть небольшой пункт в поиске обсуждения того пути, каким großdeutsche Reich должен быть организован экономически. Экономическое положение завоеванных стран будет определяться не заранее установленным планом, но внутренней динамикой тоталитарного монополистического капитализма. Сегодняшняя политика Германии не дает указаний относительно будущей экономической структуры. Она обусловлена непосредственными требованиями войны и стремлением к высшей производительности всех тех отраслей промышленности, которые важны для продолжения войны, и в то же время сокращением потребления и производства предметом роскоши, если они не необходимы для экспорта.

Одной общей для всех завоеванных территорий чертой является отношение к еврейскому бизнесу. Помимо многих проблем, вызванных процессами передачи еврейской собственности арийцам, проблем, которые решаются тем же способом, что и в самой Германии, экономика großdeutsche Rreich посвящена исключительно удовлетворению нужд самого германского рейха. Почти во всех оккупированных территориях большое число рабочих отправляется в рейх, и таким образом вводится обязательная или формально добровольная трудовая повинность. Прямая конфискация товаров и эксплуатация посредством манипуляции обменом — это также важный метод использования оккупированных территорий. Везде, где прибегают к продажам, обменный курс иностранной валюты устанавливается произвольно. Протекторат включен в валютный союз großdeutsche Reich, но Польша не включена (валютное распоряжение от 15 ноября 1939 г.),[433] и поэтому немецкая ваяюта в Generalgouvernement должна обмениваться через валютное учреждение в Кракове.

Остается обсудить две проблемы: контроль за бизнесом на оккупированных территориях и структурные экономические изменения. Нет ни малейшего сомнения, что бизнес Германии приобрел и расширил свой контроль над иностранными предприятиями на оккупированных территориях. Немецкие газеты и журналы добросовестно сообщают о новых приобретениях, но не указывая используемые методы. Можно выделить четыре технологии. Одна — это включение иностранного бизнеса в структуру немецкого картеля. В некоторых случаях законодательство о картелях Германии, особенно касающееся принудительной картелизации, было введено на новых территориях (протекторат, 10 января 1940 г.);[434] где-то иностранные фирмы были просто присоединены к германским картелям. Поскольку все важнейшие картели основаны на долевом участии, это означает, что производство или продажа, приходящиеся на долю иностранных заводов, определяются германским большинством. Иногда немецкие авторы даже признают, что они значительно усилили свое влияние в особых отраслях промышленности посредством такого механизма.[435] Иностранное предприятие может быть уничтожено или запугано, если оно не сдастся своим немецким конкурентам. Окончательное следствие — интенсификация процесса монополизации в самой Германии.

Эта устойчивая германизация бизнеса часто упоминается как «упрощение структуры объединений». Большое и постоянно возрастающее число иностранных предприятий встало на путь германских объединений.[436] Богемская угольная и железная индустрия была объединена таким способом.[437] Крупные вклады иностранных, особенно французских, банков в юго-восточной Европе были поглощены, часто с согласия владельцев в обмен на участие в прибылях победителя. Там, где это было невозможно, использовался весьма изобретательный механизм. (Это вторая технология.) Голландская фабрика Филипс Булб в Эйндховене, которая контролировала многие германские корпорации, оставалась недоступной немецкому бизнесу. Немцы предложили создать корпорацию с ограниченной ответственностью «Alldephi», исключительно немецкую, и затем в соответствии с законом дали ей полномочия на все доли немецких корпораций в голландской группе Филипс. В результате голландские и другие иностранные владельцы были представлены немецкой корпорацией на встречах акционеров немецких корпораций.[438] Доминирующее влияние голландской корпорации Филипс было эффективно устранено. (Одна из фирм, получающих больше всего прибыли от германизации в Австрии и протекторате, — это, конечно же, заводу Германа Геринга.) Немцы все чаще и чаще назначались опекунами над иностранной собственностью (это третья технология), над такой, как всемирно известное объединение Унилевер в Голландии[439] или сталелитейные предприятия в Лотарингии.[440]Четвертая главная технология, учреждение особых корпораций для эксплуатации завоеванных территорий, будет обсуждаться позже.

Что касается государственной собственности, то ясные сообщения доступны только из Польши. Государственные монополии на алкоголь, соль, табак, спички, минеральное масло, сахар и лотереи были восстановлены и даже расширены, а прибыль отдается завоевателям. Generalgouvernement создало свой собственный валютный банк (Emissionsbank в Польше), под руководством губернатора, ответственного только перед генерал-губернатором Польши. Собственность, принадлежавшая прежнему польскому государству, распределяется в качестве трофеев. Распоряжение 15 ноября 1939 г. наложило арест на всю польскую государственную собственность; а 24 сентября 1940 г. она была передана Generalgouvernement. Поскольку новая администрация не рассматривается как преемник польского государства, она отказывается брать на себя какую-либо ответственность за обязательства по этой собственности.[441][442] Чтобы управлять некоторыми частями прежней польской государственной собственности, была основана специальная корпорация («Werke des Generalgouvernements», A. G.), с капиталом в 1 000 000 злотых. Другие части находятся под прямым управлением генерал-губернатора, а некоторые были сданы в аренду немецкому частному бизнесу. Было объявлено, что «последующая передача того или иного предприятия в частную собственность не исключается».[443]

Мы можем поэтому прийти к окончательному выводу, что бизнес на оккупированной территории был в значительной мере приобретен германскими промышленниками и что германизация, как и передача собственности арийцам, ускорила процесс концентрации капитала. Для массы народа на этих территориях крайне важна одна проблема. Будет ли Германия продолжать процесс индустриализации, ускорять его, совершенствовать, рационализировать промышленность и таким образом поднимать уровень жизни; будет ли она дозволять только такие производственные усилия, которые смогут увеличить германское производство; или же она изменит тенденцию индустриализации и отбросит население назад, на уровень голодающего крестьянства, удовлетворяющего нужды хозяев? Ответ на эти вопросы не может быть основан на идеологических заявлениях национал-социализма. Кроме того, разве национал-социалистическая идеология «крови и почвы» не предусматривает страну крестьян, хотя урбанизация немецкого населения происходила под этим лозунгом быстрее, чем когда-либо ранее?

Структура großdeutsche Reich будет определяться внутренними антагонизмами экономики Германии. Эти внутренние антагонизмы, свойственные любой капиталистической системе, станут еще более явными в Германии и будут далее осложняться национальными антагонизмами, вызванными политикой großdeutsche Reich. Германия не сможет решить огромную задачу преобразования военной экономики в экономику мира, за исключением преобразования завоеванной Европы в обширный резервуар людских ресурсов, производителей продовольствия и сырья. Уровень жизни населения будет тем самым понижаться, чтобы сохранять рабочий класс Германии удовлетворенным. Сегодняшний опыт может научить немногому. Некоторые отрасли промышленности были закрыты, главным образом находившиеся в прямой конкуренции с промышленностью Германии или производившие только потребительские товары. Другие были восстановлены и расширены. Нет сомнения, что гидроэнергетика будет создана в Норвегии,[444] а нефтедобыча — в Польше. Дороги уже строятся.[445] Эти шаги необходимы для военной эффективности. У нас нет возможности узнать, предпринимали ли немцы массовое уничтожение промышленных предприятий, хотя это кажется маловероятным.

Если großdeutsche Reich победит, он будет основан на самой гигантской экономической и политической эксплуатации за всю историю. Будущему немецкому правительству будет невозможно по крайней мере в течение многих десятилетий оправдывать свое влияние в Срединной Европе. Германия, как самая высокоразвитая промышленная машина в Европе, обязана, конечно же, играть решающую роль в европейском экономическом устройстве. Насколько Германия будет способна обосновать такое требование после того, как национал-социализм миллионы людей довел до голода, — это вопрос, ответа на который мы не видим. Эксплуатация — и ничто иное — является общим знаменателем всех экономических, политических и социальных мер, предпринимаемых на завоеванных территориях. 27 января Гитлер в речи, которую он произнес в Дюссельдорфе перед западными промышленниками, собравшимися по приглашению Тиссена, сделал это совершенно прозрачным. «Белая раса, — сказал он, — может сохранить свое положение, только если различия в уровне жизни в мире будут сохранены. Дайте нашим так называемым экспортным рынкам тот же самый уровень жизни, который мы имеем, и вы обнаружите, что превосходство белой расы, которое выражается не только в политическом могуществе нации, но также и в экономическом положении индивида, уже нельзя будет сохранить.[446] Обещание, взятое Гитлером перед западной промышленностью, было выполнено в такой степени, какая, вероятно, превышала ожидания самых агрессивных промышленников.

VI. ТЕОРИЯ РАСОВОГО ИМПЕРИАЛИЗМА

До этого пункта мы просто принимали империализм за самую значительную тенденцию в политике Германии. Фактически наш анализ концентрировался на проблеме германской экспансии.

Имперский период ограничивал ее подготовку к экспансии созданием армии, флота, надежной бюрократии и слиянием интересов государственного, промышленного и аграрного руководства. Рабочий класс исключался. Какое-то время его политические и промышленные организации подавлялись, и когда эксперимент завершился неудачей, его идеологическая изоляция и его полное исключение из общественной жизни удерживали эти организации в стороне от государства и правящих групп.

1. Демократия и империализм

Мировая война 1914–1918 гг. увидела первую попытку включить рабочий класс в империалистическую систему. Социал-демократы и профсоюзы активно сотрудничали. При этом они частично изменяли принципам своей партийной программы, но некоторые из них искренне верили, что война будет оборонительной и что они будут в состоянии выполнить свою социалистическую миссию свержения царской России, высвободив таким образом силы революции. Но, несмотря на изначальный успех, попытка подключить массы в конечном счете закончилась неудачей. Независимая социал-демократическая партия и Spartakus Bund выросли до размеров социал-демократов и профсоюзов. Империалистические цели промышленности Германии стала настолько явной, что проблема мирных целей отошла на второй план. В конце концов огромное влияние идеологии Вильсона полностью разрушило идеологическую основу, на которую опирался германский империализм.

Веймарская демократия, то есть социал-демократы, демократы и левое крыло католиков попытались построить общество, которое не было империалистическим, но было занято внутренним переустройством Германии и ее участием в союзе западноевропейских держав. Эта попытка также закончилась неудачей, потому что эти три партнера не смогли уничтожить чудовище, обитавшее внутри германской экономической системы. Фактически вместо свержения власти промышленных монополистов они невольно ее усиливали.

Империалистические слои германского общества нашли в национал-социалистической партии союзника, необходимого, чтобы обеспечить империализму массовую основу. Это не значит, что национал-социализм просто является инструментом, подчиненным германской промышленности, это значит, что относительно империалистической экспансии промышленность и партия имеют одни и те же цели.

Но как может сегодня проводиться агрессивная империалистическая политика? Только не в рамках политической демократии. Генерал Людендорф и Дж. А. Гобсон, главный авторитет Англии в вопросах империализма, полностью согласны друг с другом в этом пункте. «Народы не понимают агрессивные войны, но у них есть очень хорошее понимание борьбы за сохранение их собственной жизни… Ни нация, ни каждый индивид в ней не поддержат войну, если не будет твердого убеждения, что война ведется за сохранение их жизней».[447] Для Гобсона выдающийся феномен нашего периода заключается в том, что империализм и демократия стали несовместимыми. «Политическая демократия, в рамках которой интересы и воля всего народа овладевают силами всего государства, будет активно противостоять всему процессу империализма. Такая демократия теперь выучила урок, что существенное экономическое равенство в доходах и в собственности на имущество важна для ее деятельности. Защита капитализма поэтому в каждой стране связана с уничтожением или ослаблением публичного избирательного права и основанного на представительстве правительства».[448] История полностью подтверждает правоту взглядов Людендорфа и Гобсона. Первая мировая война, как мы уже указывали, прекрасно это иллюстрирует. Она показывает, что малая степень демократии и немногие гражданские свободы, все еще остававшиеся в Германии 1914–1918 гг., были эффективными факторами в ведении антиимпериалистической пропаганды, пропаганды, которая не навязывалась сверху, но возникала из самых сокровенных чувств масс. В Италии чаяния мира и ненависть к войне стремительно возрастали начиная с войны в Абиссинии 1896 г. История внешних отношений Америки также предоставляет достаточно материала. Первая попытка захватить Гавайи (16 февраля 1893 г.), предпринятая президентом Гаррисоном, была неудачной. Затем президент Гровер Клевеленд отказался от договора о присоединении. Вторая и успешная попытка (16 апреля 1897 г.) была осуществлена при больших затруднениях, хотя никаких жертв крови или денег не потребовалось. Опять-таки первоначальное оправдание приобретения было старым лозунгом о бремени белого человека. Приобретение Филиппин в 1898 г. было таким же рискованным. Хотя «бесчисленные голоса теперь призывали к облачению в бронированные имперские одеяния, которые европейские державы уже сделали модными»,[449] оппозиция была столь сильна, что почти преобладала.

История английского империализма демонстрирует сходное развитие. Можно признать, что народные чувства, одобряющие империалистические приобретения, могут часто пробуждаться. Искусная пропаганда вроде внушения обычного страха во время войны с бурами в Англии в соединении с тем, что г-н Вейнберг называл человеколюбием и силой,[450] а также уступки массам вроде расширения привилегий или материальных благ могут на время успешно обеспечивать массовую поддержку. Но такая массовая опора всегда неустойчива. Может возникнуть оппозиция, и она всегда возникала. Кроме того, империалистические войны XIX столетия не требовали больших жертв крови и энергии. Война Испании и Америки — это один пример, а война с бурами — другой. Никакая империалистическая война в XIX и в начале XX столетия не требовала ничего даже отдаленно похожего на тотальную мобилизацию человеческих ресурсов и производительности, которая характеризует войны после 1914 г. Ни одна из них не делала неизбежной превращение нации в вооруженный лагерь; ни одна целиком не меняла общественную жизнь; ни одна не изменяла радикальным образом обычаи и нравы. Однако даже при либеральной демократии возможно настолько усилить национализм посредством искусной пропаганды и даровать низшим классам столько материальных благ, что война действительно возникает как результат спонтанных требований масс, а не преднамеренной политики одной-единственной группы.

2. Пролетарский народ против плутократии

На протяжении всей истории современного империализма империалистическая пропаганда всегда использовала два различных подхода: во-первых, изображать любую войну как оборонительную, как борьбу за жизнь; во-вторых, идеологически и организационно подключать массы к войне.[451] Бремя белого человека, миссия народа, явная судьба — это примеры подхода второго рода.[452] Он никогда не был способен привести к поддержке широкомасштабной агрессивной войны. Люди добровольно не будут тотально организовывать себя для империалистической экспансии, когда требуются колоссальные жертвы крови и энергии. Их необходимо обязать делать это. Они обязаны быть организованными таким образом, чтобы они не могли сопротивляться. Они обязаны быть подвергнутыми такой пропаганде, против которой они не выражают открытого сопротивления. Их демократические убеждения должны быть искоренены, и должны быть внедрены иные идеологии.

И при этом такие войны не могут быть более организованы в старых рамках контрреволюции и абсолютизма, где только военная машина централизована и где она опирается просто на диктаторские полномочия военного командования. Война является тотальной; ни одна сфера жизни не остается незатронутой. Любая деятельность должна быть ей подчинена; индивид обязан стать полностью в нее погруженным, обязан стать ее частицей. Такая включенность особенно необходима, потому что общество, прошедшее через стадию широкомасштабной демократии, уже не может исключать массы. Организационные, идеологические и пропагандистские модели должны разрабатываться для этой цели. Новая идеология должна быть демократической, по меньшей мере по видимости. Правящие и управляемые должны изображаться как преследующие одни и те же интересы; внутренние социальные антагонизмы должны быть использованы и преобразованы во внешнюю агрессию.

Новая национал-социалистическая доктрина расового пролетарского империализма — это кульминация такого метода. Эта доктрина сплавляет в единое целое два основных элемента: ненависть к Англии и ненависть к Марксу.

Сущность теории крайне проста. Германия и Италия — это пролетарские расы, окруженные миром враждебных плутократий, капиталистических еврейских демократий. Война, таким образом, — это война пролетариата против капитализма. «Эта война является войной власти денег против труда и против созидающего человеческого существа, воплощения труда. Созидающие человеческие существа должны объединиться. Для всех пробудившихся народов, делающих труд фокусом своей жизни, лозунгом впредь должно быть: рабочие всех стран, объединяйтесь, чтобы свергнуть правление английского капитализма». Этими словами д-р Роберт Лей,[453] глава германского трудового фронта, начал новую пропагандистскую кампанию, которая достигла кульминации в речи Гитлера в декабре 1940 г. Эта речь противопоставляла капиталистической свободе, а именно свободе «каждого присваивать, свободе от государственного контроля» власть труда. «Я создал всю свою экономику на основе труда. Наша немецкая марка, не обеспеченная золотом, стоит дороже, чем золото». Война изображается как война за «мир совместного труда» против «эгоизма… капитализма… индивидуальных и семейных привилегий», против «проклятой плутократии, протеев тех немногих династических семей, которые управляют капиталистическим рынком ради нескольких сотен лиц, которые в конечном счете управляют этими семьями».[454]

Согласно национал-социализму капитализм — это еврейское изобретение; следовательно, противники национал-социализма должны быть евреями. Schwarze Korps, орган СС, отказался от всей национал-социалистической расовой теории и объявил, что англичане — это нация белых евреев.[455] Ученые сразу принялись за работу — доказывать, что английская культура и цивилизация была главным образом еврейской. Один такой ученый[456] посвятил две большие книги демонстрации того, как евреи завоевали и теперь управляют Англией. Полностью извратив тезис Макса Вебера, он изображает пуританскую революцию и подъем пуританства вообще как победу иудаизма над христианством.[457] С целью анти-английской пропаганды в августе 1940 г. начал издаваться специальный журнал против плутократии и подстрекательства народов, под названием «Die Aktion».[458]

Расовый пролетариат — это и есть подлинная теория национал-социализма и его самое опасное выражение. Это его самая ошибочная и все же самая привлекательная доктрина. Ее ошибочность очевидна. Если золото составляет богатство, тогда Германия на самом деле бедна. Но национал-социализм настаивает, что золото — это не богатство, что все богатства происходят от производительности человека. Если это так, то тогда Германия самая богатая страна в мире. Нет сомнений, что такая доктрина привлекательна. Они использует ненависть к Англии, могущественный мотив в Германии, во многих частях Британской империи и во многих латиноамериканских странах. Она использует ненависть к евреям, отвращение к капитализму и, наконец, эксплуатирует марксистскую фразеологию и символику во все более высокой степени. Ясно, что сама цель доктрины расового пролетариата заключается в обольщении рабочего класса. Этот пункт требует дальнейшего обсуждения.

Трудовая теория стоимости, классовая борьба и бесклассовое общество — это три основные категории развития марксистской теории в Германии. Хотя многие ревизионисты и ортодоксальные марксисты могли преобразовать или даже отвергнуть марксизм, нет сомнения, что из этих трех концепций возникает фундаментальный импульс социал-демократического и коммунистического движений. Марксистская теория распространяется в массы. Она образует фокус всех политических дискуссий между двумя партиями и внутри них. Любая тактическая мера аргументируется в терминах марксистской теории, и цитаты из Маркса и Энгельса используются в любой дискуссии, касающейся фундаментальных проблем. Ни один ведущий социалист не смеет отбросить теорию классовой борьбы; никто не смеет отрицать ultima Thule бесклассового общества. Даже коллективные соглашения понимались как форма классовой борьбы, и участие членов профсоюза в трудовых судах и арбитражных органах приветствовалось как признание этого принципа. Иностранцу такие дискуссии могут показаться забавными, догматическими и причиной так называемой «незрелости» трудового движения в Германии. Мы не намерены оспаривать этот пункт. Бесспорно, что марксистская теория и символика полностью пропитали собой социал-демократическое и коммунистическое трудовое движение и сформировали их характер, и именно в таком положении дел теорию пролетарского расизма и следует понимать. Эта теория является попыткой искоренить марксизм в процессе его видоизменения. Полный упадок германского трудового движения, приведший к уничтожению социал-демократической и коммунистической организаций, облегчил эту трудную задачу. Был ли также разрушен и основной импульс — это совершенно иной вопрос.

В глазах социал-демократов и коммунистов цель бесклассового общества и высшей формы жизни достигается не порабощением иных наций, но преобразованием капиталистической системы и уничтожением угнетающей бюрократии. Достижение такой цели требует высочайшей храбрости, готовности жертвовать собой, терпения и понимания. Борьба против собственного правящего класса является, как показывает история, гораздо более напряженной, чем внешние войны, и международная пролетарская солидарность приобретается только в длительной и трудной политической борьбе. Национал-социализм предлагает рабочему все, что ему предлагает марксизм, и без классовой борьбы. Национал-социализм предлагает ему высшую форму жизни и власть труда над деньгами, не заставляя его бороться против собственного правящего класса. Наоборот, его приглашают присоединиться к правящим классам, разделить их власть, славу и материальные блага, став частью колоссальной машины. Ему не нужно больше быть изолированным и бороться против течения. Его не просят показать больше храбрости и принести больше жертв, чем кто-либо еще. Наоборот, победа Германии — это его победа, победа труда над деньгами, общности народа над классовым правлением, истинной свободы над свободой, которая была просто облачением эксплуатации. Эта доктрина не была отброшена даже после нападения на Россию.

Успешна ли национал-социалистическая идеология? Действительно ли теория пролетарского расизма проникла в трудовые ряды? Окончательно ли она разрушила веру в демократический социализм или коммунизм? Это решающий вопрос, поскольку от ответа на него зависит судьба Европы. От этого также зависят в значительной степени методы психологической войны, которые должны использоваться против Германии. Если каждый житель Германии, даже каждый рабочий Германии — это потенциальный Гитлер, если массы твердо выступают за вождя, если народ объединяется доктриной расового пролетарского империализма, тогда противники Германии могут иметь только одну военную цель: уничтожить Германию, разделить ее и сохранять ее порабощенной. Так как если это верно, то никакая попытка вбить клин между Гитлером и народом Германии не может быть успешной.

[429] Europaische Revue (15). Р. 238–243. Р. 337~342. См. также: Vowinckel К. // Zeitschrift fur Geopolitik. 1940 (17). Р. 596.

[430] Главная германская литература по этому вопросу: PredohlA. Die so-genannten Handelshemmnisse und der Neuaufbau der Weltwirtschaft // Welt-wirtschaftliches Archiv. 1940 (52). P. 193; Giselher Wirsing. Zwischeneuropa und die deutsche Zukunft. Jena, 1932; Ferdinand Fried. Wende der Weltwirtschaft. Leipzig, 1939; Ernst Wagemann. Der neue Balkan, Aites Land — junge Wirtschaft. Hamburg, 1939; Otto von Franges. Jugoslawiens Interesse am Vieijahresplan // Der Vieijahresplan. 1937 (I). P. 18; Der Vieijahresplan und die Industrialisierung der südosteuropaischen Agrarstaaten // Europaische Revue. 1939 (15). P. 238; Die Donaustaaten Südosteuropas und der deutsche GroBwirtschaftsraum // Weltwirtschaftliches Archiv. 1941 (53). P. 284–316; Bella Csikos-Nagy. Zur Neuordnung der europaischen Wirtschaft // Weltwirtschaftliches Archiv. 1941 (53). P. 126–135; об исследованиях Дайтца см. выше.

[431] Franges. Die Donaustaaten… Р. 515.

[432] Die wirtschaftliche Gestaltung des europaischen Grossraumes // Bank-Archiv. 1941. N 3. P. 29.

[433] Lepenies W. Das Devisenrecht in den besetzten Gebieten und im Generalgouvernement // Deutsches Recht. 1941. P. 89–91.

[434] Kartell-Rundschau. 1940 (38). P. 41. Cm.: Louis Domeratzky. The German Cartel as an Instrument of Economic Control of the European Continent // Foreign Commerce Weekly. 1941 (3). N 10.

[435] Kartell-Rundschau. 1939 (37). P. 309.

[436] Дрезденский банк приобретает Nordbohmische Kohlenwerksgesell-schaft (шахты) в Brüx: Kartell-Rundschau, 1939 (37), р. 255. Allgemeine Deutsche Kreditanstalt (Банк), Лейпциг, вступает во владение Landerbank, Прага: ibid. р. 239.

[437] Sudetendeutsche Bergbau, A.-G. — новое объединение. Kartell-Rundschau, 1940 (38), р. 351. Слияние: Landerbank и Bohmische Escompte-Bank: ibid. р. 61. Концентрация в Богемской черной металлургии: ibid. 1939 (37), P- 385.

[438] Ibid. 1940 (38), р. 61.

[439] Федеральный уполномоченный для объединения «Унилевер» это госсекретарь Поссе; смотри Frankfurter Zeitung, 2 июля 1941.

[440] Тресты — это крупные германские объединения; см. с. 227 этого издания и «Frankfurter Zeitung» от и июля 1941. О германских банках при Новом Порядке, см. Bank-Archiv, 1941. N 10. Р. 214.

[441] Julius von Medeazza. Ein Jahr… P. 1776.

[442] Deutsches Recht. 1940. P. 1874.

[443] ibid. P. 2100.

[444] ио См. выше. Создание 23 августа 194°- Об участниках I. G. Farben см. «Frankfurter Zeitung», 20 июня 1941.

[445] См. выше.

[446] Vortrag Adolf Hitlers vor westdeutschen Wirtschaftlem im Industrie-klub zu Dusseldorf am 27 Januar 1932, ist ed. Munich, 1932. P. 13.

[447] General Ludendorff. Der totale Krieg. Munich. P. 87.

[448] Hobson J. A. Imperialism. London, 1938. Р. XXI (introduction of 1938).

[449] Albert К. Weinberg. Manifest Destiny. Baltimore, 1935. P. 286.

[450] Ibid. P. 297.

[451] William L. Langer. The Diplomacy of Imperialism, 1890–1902. 2 vols. New York, 1935. Vol. II. P. 663.

[452] Mr. Weinberg’s book; for England, cf. Langer. Op. cit. Vol. I. P. 67–100.

[453] New York Times. 14 February 1940.

[454] Time Magazine. 23 December 1940.

[455] New York Times. 4 February 1940.

[456] Peter Aldag. Juden in England; Vol. I: Juden erobern England; Vol. II: Juden beherrschen England. Berlin, 1940.

[457] Ibid. Vol. I. P. 88–97

[458] Nibelungen-Verlag.