Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но есть еще один важный вопрос относительно мировой политики и социальной реформы, объединенных «на более высоком уровне», как этого требовал фон Галле. Как раз по проблеме империализма и существовало разногласие в рамках социалистической теории и в социалистическом движении. Именно по этой проблеме секция ревизионистов в Социал-демократической партии обрушилась с нападками на ортодоксальный марксизм; и именно в рамках споров по этой проблеме Ленин нападал на все социал-демократические движения во всем мире. Позиция рабочего класса по отношению к империализму была не только главным политическим вопросом, но и социал-демократы осознавали его как данность. Если сформулировать проблему самым грубым способом, то вопрос состоял на самом деле в том, должен ли немецкий рабочий активно поддерживать или по крайней мере терпеть экспансию Германии, чтобы разделять те материальные блага, которые могли бы быть от этой экспансии получены.

Выборы 1907 г. дали начало избыточному производству статей, брошюр, речей, и дебатов об империализме и колониализме, и все ведущие социал-демократы участвовали в дебатах. Конфликт развернулся на международной социалистической конференции в Штутгарте в 1907 г. и на конгрессе Социал-демократической партии в Эссене в том же самом году. Три тенденции возникли в этом обсуждении: ревизионистская, «антиимпериалистическая ортодоксальная» и социально-империалистическая.[520] Парвус, ведущий ортодоксальный марксист, который стал одним из главных социальных империалистов во время Первой мировой войны, критиковал во время избирательной кампании колониализм и переиздал свою брошюру после поражения в 1907 г.[521] Его брошюра замечательна во многих отношениях: его отрицанием, что монополизация и образование картелей автоматически защищают интересы рабочего класса; его настойчивым утверждением, что колонии вовсе не поднимают уровень жизни немецкого рабочего, а напротив, уменьшают его; и его анализом немецких правящих групп, которые он даже тогда изобразил как состоящие из руководителей картелей, директоров банков и высших государственных чиновников. Он был поддержан в своей критике Рудольфом Гильфердингом, ведущим партийным теоретиком.[522]Колониализм для Гильфердинга был неизбежным следствием капитализма. Хотя норма прибыли в немецкой промышленности была тогда очень высока из-за образования картелей и протекционистских тарифов, он утверждал, что ей угрожало сверхнакопление. Впоследствии немецкая промышленность должна была расшириться за пределы границ Германии. Для Германии, как опоздавшей страны, такую экспансию было трудно завершить. Безуспешными были четыре таких предыдущих попытки: в Бразилии, Восточной Азии, Марокко, и Турции. Но немецкая промышленность без колебаний могла бы повторить попытку. С этой целью она усиливала свое внутреннее доминирование. Она уже преуспела или была намерена преуспеть в победе над консервативными аграриями, католическим Центром и всем либеральным движением, и могла бы в конце концов контролировать все общественное мнение. Если бы она преуспела в решении этой задачи, то она бы направила свои силы против пролетариата, поскольку, в отличие от Англии, немецкий империализм был реакционным, и «должен был быть реакционным, потому что сопротивление рабочего класса было уже слишком большим».

Это, однако, не была точка зрения всей партии.[523] В то время как партийное официальное научное издание «Die пене Zeit» выражало преимущественно точку зрения ортодоксальной секции, «Sozialistische Monatshefte», издаваемая Йозефом Блохом, была органом социальных империалистов и группы, которая требовала континентальной ориентации Германии против Англии.[524] Эта группа оставила нападки на капитализм и попыталась вместо этого добраться, насколько это было возможно, до рабочих. Но эта ревизионистская позиция раскололась на два отдельных крыла. Первое, во главе со своим теоретическим представителем Эдуардом Бернштейном,[525] стремилось изменить социальное основание социал-демократического движения путем включения в него мелкой буржуазии, представленной левыми либералами, и многое делало, чтобы содействовать союзу этих двух групп. Поэтому оно попыталось включить в социал-демократическое движение те страты общества, которые пострадали больше всего, возможно, даже больше, чем рабочие, от монополистической структуры общества. Впоследствии Бернштейн стал лидером пацифистской группы в Социал-демократической партии, перешедшей во время войны в антивоенную независимую Социал-демократическую партию.

Другое крыло, однако, было явным сторонником социального империализма, и мы используем здесь этот термин в его изначальном значении империалистической политики, желанной и для рабочего класса. Эта группа презирала левых либералов и мелкую буржуазию[526] и искала союза с промышленными магнатами. Она полностью приняла колониальную экспансию как благо для рабочего класса, ожидая роста заработной платы и ускорения естественной жизни капитализма, который ускорит приход социализма.[527]

На этих двух конгрессах стало ясно, что непреклонная враждебность немецких делегаций к колониализму уменьшилась, и были выражены представления, которые различали хорошую и плохую, человечную и бесчеловечную империалистическую политику. Ортодоксальное большинство в ярости указало на то, что было совершенно истинно, что немецкая делегация международного конгресса состояла главным образом из профсоюзных делегатов, которые были более восприимчивыми к социальным империалистическим идеям, чем партийное руководство и рядовые члены. Однако даже среди ортодоксального партийного руководства безоговорочное отклонение уступило место условному отклонению.[528]

Именно во время Первой мировой войны социально-империалистические тенденции в Социал-демократической партии стали особенно заразными. Классическое выражение этой тенденции — книга Генриха Гунова «Является ли партия банкротом?»[529] Гунов, преподаватель в университете Берлина во времена Веймарской республики и выдающийся историк экономики, совершил скачок от революционной оппозиции к полному принятию империализма, утверждая, что империалистическое развитие капитализма было естественным процессом, которому теперь можно было сопротивляться только введением механизма рационализации труда. Антиимпериализм был поэтому столь же бессмыслен, как и разрушение машин в более ранние времена.[530] Пол Ленш[531] стал самым горячим пропагандистом этой группы. Ему помогал бывший революционер Парвус.

Часто утверждают, что социально-империалистическая тенденция стала мощным движением в Социал-демократической партии. Это неправильное утверждение основано на том факте, что огромное большинство в партии и профсоюзах было патриотичным и поддержало войну. Но социальный патриотизм большинства партии был направлен против России, против царского абсолютизма, в то время как враждебность социальных империалистов была прежде всего предназначена против Англии[532] Необходимо строго различать эти две тенденции, несмотря на то что они пересекались и часто совпадали на практике. Нет сомнений, что огромное большинство партии оставалось незараженным социальным империализмом и никогда не допускало ошибочных доводов, что интересам класса может лучше всего служить война против империалистических конкурентов. Сколь незначительна была роль социального империализма в партии, в полной мере было доказано развитием партии при Веймарской республике. Не социально-империалистический ревизионизм одержал победу, но пацифистские и мелкобуржуазные воззрения Эдуарда Бернштейна. Именно английское фабианство при Веймарской республике одерживало победу над ортодоксией, хотя ортодоксальные формулы и лозунги и были сохранены. За всю историю Социал-демократической партии во времена Веймарской республики ни один ответственный профсоюзный лидер не пошел путем социального империализма, кроме Августа Виннига,[533] бывшего председателя профсоюза, который, как президент провинции, примкнувший к Путчу Карра, должен был покинуть партию. Он посвятил свои литературные способности защите евангелия социального империализма, и в конечном счете присоединился к Национал-социалистической партии.

Насколько незначительный успех был достигнут доктринами социального империализма в Социал-демократической партии, можно также отметить по ее российской политике. В Рапалло в 1922 г. под эгидой Министра иностранных дел Вальтера Ратенау Германия заключила свой первый договор о дружбе с Россией — умный укол французской дипломатии. Идея использовать российскую помощь в борьбе против Версаля принадлежала к арсеналу многих групп в Германии. Граф Брокдорф Рантзау, немецкий посол в России, который отказался подписать Версальское соглашение, был одним из первых. Союз с Россией был расценен как средство борьбы с капитализмом и империализмом, «крестными отцами Версаля». Гуго Стиннес, ведущий немецкий промышленник, в качестве протеста против оккупации Рура, нарисовал на антивоенной конференции картину пролетарской революции. На-ционал-большевистские группы, особенно группа Widerstand Эрнста Никиша, до 1935 г. защищали борьбу Востока против Запада. Немецкий рейхсвер тайно сотрудничал с Красной армией, отчасти чтобы приобрести опыт нового оружия, которое было запрещено Германии Версальским мирным договором, отчасти потому что бисмарковская традиция установления дружественных отношений с Россией была все еще сильна.

Социал-демократическая партия никогда не поддерживала русско-немецкую дружбу как средство разрушения власти Англии и Франции. Для нее Лига Наций олицетворяла собой самое последнее слово разумных международных отношений. Это, конечно, не подразумевало враждебности к России. Напротив, социал-демократы никогда не поддерживали внешнюю политику, которая стремилась к союзу с Советской Россией против западных держав.

В правящих классах ненависть к России была столь же сильной, как и ненависть к Англии. Необъятность советской территории, массы населения, гигантские пшеничные поля, железная руда, месторождения нефти всегда обладали большой привлекательностью для европейского капитализма. Уже в 1917 г. генерал Макс Хоффман, который подписал соглашение относительно Брест-Литовска, обдумывал идею борьбы западных держав против большевизма. В 1920 г. он предложил эту идею Социал-демократической партии в Берлине и был раскритикован. В 1922 г. он подготовил меморандум, предлагающий помощь Германии западным державам в борьбе против большевизма.[534] Во время Первой мировой войны империалисты столь же сильно жаждали российской пшеницы и нефти и «урегулирования» Балтийского пространства, как и Лонгви, Брие, Эльзас, Лотарингию, Бельгию и британские колонии. «Обзор» Фридриха Науманна уже был упомянут. Пауль Рорбах был одним из апостолов украинской автономии под немецким суверенитетом. Геополитики придерживались тех же самых взглядов. Мы уже видели, что предпосылка теории Маккиндера — это не обязательно немецко-русский союз; логически это может также быть и включением России в Германию.

И Англия, и Россия являлись объектами немецкой экспансии — против России можно было присоединиться к антибольшевистскому хору; против Англии можно было создать социальный империализм. Социал-демократы были невосприимчивы к ненависти к Англии и ненависти к России. Хотя партия ненавидела большевизм, она никогда не предоставляла свою помощь никакому интервентскому крестовому походу против Советской России.

7. Расовый империализм и массы

Столь глубока была пропасть между национал-социализмом и старым социально-демократическим духом, что только горстка социал-демократических профсоюзных лидеров перебежала к национал-социализму — некоторые из центральной организации социал-демократических профсоюзов, где-то редактор социалистической газеты, где-то партийный и профсоюзный секретарь. Но значительное большинство всех партийных и профсоюзных функционеров оставалось или в стороне, или в оппозиции. Такая позиция — реальная прочная заслуга социал-демократического воспитания и образования. Оборонная ментальность, которую партия и профсоюзы укрепляли с 1914 до 1932 г., хотя и оказалась катастрофической для существования Веймарской республики, оберегла официальных представителей партии от фактического поддержания режима. По сравнению с французскими профсоюзами и с французской Социалистической партией немецкое движение умерло героической смертью.

Последняя фаза национал-социалистической теории, доктрина пролетарского расизма, социального империализма, была не в состоянии полностью овладеть массами. Старая партия и профсоюзная бюрократия не сотрудничали с режимом. Значительное большинство членов профсоюза и социал-демократов не были национал-социалистами. Всю свою историю они сопротивлялись обманчивой теории социального империализма; нет никакой причины полагать, что они поддерживают ее сегодня. Репрессивная социальная политика национал-социалистического режима дает дополнительное основание для нашего утверждения. Но мы не можем, конечно же, сказать, что социал-демократы и члены профсоюзов являются открыто враждебными к национал-социализму. Это требовало бы слишком многого от них. Они ждут. Были разрушены их старые организации. Их вера в полноценность их организаций прошла. Но даже молодое поколение, которое не было под воздействием идей Социал-демократической партии и профсоюзов, демонстрирует столь же немного национал-социалистических симпатий.

Когда мы будем говорить о социальной структуре национал-социализма, мы обратим внимание на один выдающийся феномен: всесторонняя идеологическая обработка масс всегда сопровождается почти полным терроризированием. Это необходимо из-за противоречия между огромными возможностями производительного аппарата и разрушительным его использованием. Даже самый неосведомленный рабочий вынужден спросить себя, возможно ли урегулировать лесть масс, кривляние марксистской идеологии, высокой производительности и терроризма. Даже самый эгоистичный рабочий будет почти каждый день наталкиваться на вопрос: почему такой столь развитый индустриальный аппарат, как немецкий, должен сопровождаться террором. Неограниченная производительная власть, террор, и пропаганда не могут породить национал-социализм среди рабочих. Напротив, рабочие, вероятнее всего, пройдут революционными синдикалистскими путями, чтобы развивать идеи саботажа и прямого действия, идеи, которые были осуждены и социал-демократами, и коммунистами, но которые могли бы рассматриваться рабочими как единственные средства утверждения достоинства человека в террористической системе.

Картина не очень сильно отличается и в отношении коммунистического рабочего. Коммунистическая партия, как мы видели, была подготовлена к социальному империализму доктриной национал-большевизма. Именно поэтому возможно, и даже вполне вероятно, что некоторые группы в коммунистическом движении, особенно самые низкооплачиваемые рабочие, были восприимчивы к социальным империалистическим теориям до внезапного начала войны Германии и России. Но национал-большевистский лозунг коммунистической партии был простой формулой коррумпированного лидерства, отчаянно ищущего пропагандистские механизмы, которые позволили бы им конкурировать с национализмом, и национал-большевизм никогда спонтанно не принимался коммунистическими массами. Он был принят лишенным социальных корней пролетариатом, Lumpenproletariatу особенно многочисленными группами, принадлежавшими Красной лиге борьбы, которая оказалась в значительной степени поглощенной чернорубашечниками. Кроме того, национал-большевистские лозунги были отброшены коммунистической партией, когда стало ясно, что коммунистические массы были настроены против национализма и национал-социализма, несмотря на предпринятое коммунистической партией сотрудничество с реакционными группами. Последние остатки национал-большевизма, особенно среди самых низкооплачиваемых слоев коммунистических рабочих, были в конце концов вытеснены актуальной социальной политикой национал-социализма, который в наибольшей степени направлял террор именно против этих групп. Именно необученный рабочий низкой квалификации, особенно дорожный строитель, вероятно, испытывал на себе самое худшее обращение, и его права и интересы приносились в жертву почти ежедневно.

Идеология социального империализма тем не менее была полностью принята лишенными социальных корней группами среднего класса, поскольку они и были организованы в Национал-социалистическую партию. Поскольку эти слои среднего класса являются по-настоящему антикапиталистическими, для них новая теория — это на самом деле формула психологического требования большего достоинства. При Веймарской республике назвать представителя среднего класса пролетарием было, с его точки зрения, выражением презрения к нему. Но назвать его пролетарием сегодня означает наделить его положение максимально возможным достоинством, то есть назвать его борцом за великую пролетарскую Германию против окружающего капиталистического мира. Член СС является антикапиталистическим человеком, и сегодня он гордится тем, что его называют пролетарием. Прежний лавочник или ремесленник, неимущий крестьянин, безработный интеллектуал, у которого никогда не было времени или денег, чтобы закончить свои исследования, учитель начальной школы, все эти группы не любят капитализм в той же мере, что и коммунисты, и социал-демократы. Для них доктрина социального империализма адекватное выражение их чаяний и адекватная формула их требований достоинства и безопасности. Для них социализм — ненадежная доктрина, так как они ненавидят само основание, на которое опирается социалистическая доктрина: то есть равенство людей. Кроме того, доктрина социального империализма, как это всегда было, — это лозунг правящих классов, лозунг столь же старый, как и сам империализм. Социальный империализм — самая опасная формула национал-социалистической идеологии. Она обращена ко всем тем группам во всем мире, которые подвергаются риску пролетаризации: крестьянам, лавочникам, ремесленникам, учителям и другим интеллектуалам; она обращена к безработным, ко всем тем, кто в процессе монополизации потерял безопасность, но не хочет быть названным пролетарием. Она становится особенно опасной, так как она содержит долю истины, что немецкая экономика чрезвычайно развита, эффективна, и содержит множество прогрессивных элементов. Удивительная эффективность технического аппарата Германии, объединенная с доктриной социального империализма, является сегодня величайшим оружием Германии. Как раз к структуре этой экономической системы мы теперь и должны обратиться.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТОТАЛИТАРНАЯ МОНОПОЛИСТИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИКА

I. ЭКОНОМИКА БЕЗ ЭКОНОМИКИ?

1. Государственный капитализм?

Подводя итог ходу нашего исследования, необходимо отметить следующие моменты. Политическая структура национал-социализма демонстрирует множество разнородных элементов. Концепция сильного, всеобъемлющего тоталитарного государства, хотя теперь и отвергается в идеологии, является, безусловно, наиболее характерной. Правление бюрократии и вооруженных сил, представленных министерским советом по вопросам обороны государства, является абсолютным. Государство ограничено только в делах полиции и администрации по делам молодежи, где верховная роль принадлежит партии. Основная идеология — расизм, суверенитет избранной расы, воплощенный в вожде. В целом структура находится на службе двух идей, Нового Порядка и пролетарского расизма: превосходства «неимущей» нации, окруженной плутократическими и враждебными демократиями.

Все же главный вопрос, который срочно нуждается в ответе: каковы силы, которые удерживают национал-социалистическое общество вместе? Мы не можем и надеяться дать исчерпывающий ответ. Мы не можем предоставить полный анализ национал-социалистического общества и мы должны, в частности, пренебречь сферами культуры и образования. Третья часть этой книги будет касаться трех важнейших проблем: (1) новая экономика — мы попытаемся раскрыть действие материальных сил, которые поддерживают национал-социалистическое общество; (2) новое общество — анализ социальных сил, определяющих структуру общества, прежде всего классовой стратификации и формирования элиты; (3) пропаганда и террор как два аспекта единого процесса развития: преобразование человека в пассивную жертву всеобъемлющей силы, которая обманывает и терроризирует его, которая возвышает его и посылает в концентрационные лагеря. В заключительной части этой книги мы попытаемся изобразить законченную модель национал-социалистического общества — переплетение государства, права, экономики, политики, и культуры.

Достижения немецкой экономики поразительны. Упразднение безработицы, увеличение производства, развитие синтетических отраслей промышленности, полное подчинение деловой активности потребностям войны, карточная система до войны и во время войны, успешное регулирование цен — эти достижения трудно превзойти. С такой оценкой соглашаются все наблюдатели, но на этом согласие кончается. Нет никакого согласия относительно того, как это чудо было достигнуто, потому что нет никакого согласия относительно природы экономической системы.

Имеется возрастающая тенденция отрицать капиталистический характер национал-социализма.[535] Его называют системой коричневого большевизма, государственного капитализма, бюрократического коллективизма, правления управленческой бюрократии. Эта школа мысли полагает, что в Германии нет больше предпринимателей, только менеджеры; что нет никакой свободы торговли и договора; никакой свободы инвестиций; что рынок был упразднен, а вместе с ним и законы рынка. Цены поэтому являются административными ценами, заработная плата — только административным вознаграждением. Следовательно, закон стоимости больше не действует. Стоимость — это потребительская стоимость, а не меновая стоимость. Классы, если их существование допускается, больше не являются результатом производства.

Власть, которой подчиняется рабочий, не является экономической властью. Его эксплуатация является политической и больше не представляет собой результат его положения в производственном процессе. Присвоение его труда — политический акт, а не экономический. Новая экономика поэтому представляет собой экономику без экономики. Экономика стала административной техникой. Экономический человек мертв. Мотив прибыли вытесняется мотивом власти. Сила, а не экономический закон, является первичным двигателем этого общества, которым управляет элита, состоящая из индустриальных менеджеров, партийных бюрократов, высокопоставленных государственных служащих, и офицеров.

Почти все эти теории основаны на представлении, что век промышленной революции закончен. То, что технический прогресс происходит, конечно, допускается. Но отрицается, что он приводит к коренным изменениям в структуре общества. Такой взгляд впервые был выдвинут еще до того, как Гитлер пришел к власти так называемой Taikreis, группой романтических реакционеров, которые позже превратились в самых отъявленных национал-социалистов, связанных с ежемесячным журналом, «Die Та» («Действие»).[536] Их лидер, Фердинанд Фрид, объявил о конце эры изобретений и таким образом о конце капитализма. Лоуренс Деннис полагает, что «поскольку капиталистическая динамика промышленной революции преодолена, то дальнейший технический прогресс не является ни динамичным, ни конструктивным».[537] Для Денниса поэтому тоталитарная политическая революция должна занять место промышленной революции.

Лучшая формулировка этого типа теории была дана немецким теоретиком Социал-демократической партии Рудольфом Гильфердингом[538] не по отношению к Германии, а по отношению к России.

«Что правительственная экономика делает, так это упраздняет автономию экономических законов; это не рыночная экономика, а экономика потребления. То, что произведено и как произведено, определяется теперь не ценой, но государственной плановой комиссией, которая устанавливает характер и размеры производства. На взгляд извне цены и заработная плата все еще существуют, но их функция полностью изменилась. Они больше не определяют ход производства. Он направляется центральным правительством… Цены и заработная плата теперь только инструменты распределения, определяющего ту долю, которую каждый человек должен получить из общей суммы, которую центральное правительство выделяет всему населению. Цены теперь стали техническими средствами распределения, средствами более простыми, чем был бы прямой приказ, предусматривающий, какое количество различных продуктов (которые перестали быть предметами потребления) должно быть получено каждым человеком. Цены стали символами распределения, но они больше не являются регуляторами национальной экономики. В то время как форма была сохранена, функция полностью изменилась».

Те, кто полагает, что эта теория пригодна и для Германии, принимают также и фашистскую интерпретацию либерализма и демократии. Они утверждают, что капитализм характеризуется частным предприятием, отношением капиталиста и рабочего, множеством политически суверенных государств, парламентскими учреждениями, правящим классом, состоящим из капиталистов, и гражданскими или естественными правами человека. Больше ничего этого не существует.

Есть, конечно, различия в подходе к положению дел в Германии. Немецкому государству не принадлежит весь капитал в стране. Но это не имеет никакого значения для той школы мысли, которую мы только что обсуждали. В любом случае, утверждает эта школа, немецкое государство по крайней мере контролирует весь капитал. Для других авторов, однако, формулировка Гильфердинга представляет собой идеальный тип или модель, и они верят, что скоро она будет реализована.

[520] Обзоры различных учений об империализме на английском: Нои-de В. J. Socialistic Theories of Imperialism Prior to the Great War // Journal of Political Economy. 1928 (36). P. 569–691. Winslow E. M. Marxian, Liberal and Sociological Theories of Imperialism // Journal of Political Economy. 1931 (39). P. 713–758. William L. Langer. Op. cit. Vol. I. P. 96–99, содержит полную и прекрасно подобранную библиографию. Crothers. Op. cit. Р. 151–154 and 211–229 — об актуальной политике социал-демократов. Следует упомянуть о двух прекрасных немецких исследованиях: Kurt Mandelbaum. Die Erorterung innerhalb der Sozialdemokratie fiber das Problem des Imperialis-mus. Frankfurt a. Main, 1930 (Dissertation); Alfred Meusel. Der klassische So-zialismus // Die Wandlungen der Wirtschaft im kapitalistischen Zeitalter / Ed. G. Briefs. Berlin, 1932. P. 36–79.

[521] Die Kolonialpolitik und der Zusammenbruch. Leipzig, 1907.

[522] Написано под псевдонимом: Karl Emil. Der deutsche Imperialismus und die innere Politik // Die Neue Zeit. 1907–1908 (26). Vol. I. P. 148–163.

[523] Kehr. Op. cit. Р. 306, 307.

[524] Calwer R. Der 25. Januar // Sozialistische Monaishefte. 1907 (II). P. 101–107, 192–200. Max Schippel. Grundzüge der Handelspolitik. Berlin; Berne, 1902. Die Handels- und Wirtschaftspolitik der Arbeiter // Sozialistische Monatshefte. 1900 (4). P. 542. Ludwig Quessel. Der Wert unserer Kolonien // Sozialistische Monatshefte. 1912 (16). P. 1124–1131.

[525] Die Vorausetzungen der Sozialdemokratie; Die heutige Sozialdemokra-tie in Theorie und Praxis // Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik. 1907 (25).

[526] Schippel. Grundzüge. P. 336, 337.

[527] Calwer. Op. cit. P. 101–107; 192–200, esp. p. 105.

[528] Crothers. Op. cit. Р. 214–220.

[529] Cimow. Parteizusammenbruch? Berlin, 1915.

[530] Ibid. P. 14.

[531] Paul Lensch. Die deutsche Sozialdemokratie und der Weltkrieg. Berlin, 1915;

[532] Meusel. Op. cit. P. 62.

[533] Winnig. Vom Proletariat zum Arbeitertum. Hamburg, 1930.

[534] Nowack (ed.). Die Aufzeichnungen des Generals Max Hoffmann. Berlin, 1929. Vol. I. P. 366; and Ernst Fraenkel. German — Russian Relations since 1918 // The Review of Politics. 1940 (2). P. 34–62.

[535] Peter Drucker. The End of the Economic Man. New York, 1939. Frank Munk. The Economics of Force. New York, 1940. James Burnham. The Theory of the Managerial Revolution // Partisan Review. 1941 (May, June). P. 181–197. The Managerial Revolution. New York, 1941. Dwight Macdonald. The End of Capitalism in Germany // Partisan Review. 1941 (May, June). P. 198–220. Bruno R. La Bureaucratisation du Monde. Le Collectivisme Bureaucratique. Quo Vadis America. Paris, 1939. Последняя из упомянутых книг написана бывшим марксистом. См. также: Frederick Pollock. State Capitalism // Studies in Philosophy and Social Science. 1941 (9). P. 200–226.

[536] Ferdinand Fried. Das Ende des Kapitalismus. Jena, 1931.

[537] The Dynamics of War and Revolution. New York, 1940. P. 66.

[538] Цит. no: Dwight Macdonald. Op. cit. P. 212, 213.