Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как научное обоснование экспансии геополитика — это, конечно, бессмыслица.[339] Она могла бы иметь ценность, только если бы весь мир концентрировался вокруг одного центрального местоположения. Так как фактически существует больше одного центрального местоположения, то как мы можем определить, какое из них поглотит другие? Почему Эльзас и Лотарингия должны быть включены в Германию, а не Франция должна поглотить Германию до Рейна? Кто должен включить в себя Польшу — Германия или Советский Союз? Или в более широком смысле, исходя из аргумента, что граница — это полоса или организм, а не линия, то как определить, в чью пользу граница должна быть исправлена? В пользу Канады или Соединенных Штатов? Соединенных Штатов или Мексики? Очевидно, ответ не лежит в географии — он лежит во власти.

3. Перенаселенность

И Германия, и Италия широко использовали политику повышения рождаемости, которая стала у них основанием для требований большего жизненного пространства. Сама успешность этой политики — несмотря на трудность получения официальных заявлений, касающихся ее целей, особенно в Германии, статистические данные не оставляют сомнений в ее успешности[340] — сразу же выявляет мошеннический характер этого требования. В своем ответе президенту Рузвельту Гитлер с горечью жаловался на избыточное население стран без жизненного пространства. И все же его режим делал все возможное, чтобы увеличить размер населения Германии.

Уже республиканская Германия предпринимала шаги, чтобы увеличить рост рождаемости. Статья 119 Веймарской конституции обещала социальную защиту большим семьям. Такие частные организации, как Лига больших семей (основанная в 1919 г.), оказывали постоянное давление на законодательную власть. Коэффициенты заработной платы, основанные на семейном статусе, были универсальными для государственных служащих и распространены среди некоторых служащих по найму. С другой стороны, союзы работников ручного труда выступали против пособий многодетным семьям частично по идеологическим причинам (желание оплаты труда по классовому признаку), а частично из страха, что коэффициент лишит глав семейств работы. Информация о регулировании рождаемости была широко распространена. Пятнадцать организаций были активны в этой области, и многие из фондов помощи больным давали своим членам советы относительно противозачаточных средств.[341] Снисходительность судов, особенно в протестантских регионах, помогла довести число абортов приблизительно до 800 000 — 1 000 000 в год. Вообще говоря, политика регулирования рождаемости активно защищалась при Веймаре.

Национал-социалистам понадобилось немного времени чтобы изменить картину. Министр внутренних дел Фрик в речи в июне 1933 г. — объявил об изменениях.[342] Центры контроля за рождаемостью закрывались, снисходительность к абортам резко пресекалась, а реклама противозачаточных средств останавливалась.[343] Партия приняла в свои ряды Лигу больших семей, сделав ее секцией отдела расовой политики. Теперь в ее членах было 300 000 семей. Согласно закону 1 июня 1933 г. (вступавшему в силу через два месяца), пары, собиравшиеся пожениться, могли получить беспроцентные ссуды до 1000 марок, если они выполнят некоторые условия. Они должны быть политически благонадежными и расово, физически и морально полноценными гражданами. Невеста должна была работать по крайней мере шесть месяцев в последние два года, предшествовавшие браку. Она должна была оставить работу и обязывалась не устраиваться на другое место, если ее муж был способен содержать семью. Ссуды выдавались в форме купонов, которые использовались для покупки мебели и предметов домашнего обихода, и должны были возвращаться небольшими ежемесячными взносами в течение восьми лет. Четверть ссуды отменялась при рождении каждого ребенка. Цели закона ясны из его предписаний: сокращение безработицы путем исключения из числа безработных замужних женщин, чьи мужья имели работу (продолжение реакционной политики, проводимой в ответ на широко распространенный протест к концу республики) и стимулирование роста рождаемости.

Поскольку программа военной подготовки предполагала полную занятость, программа стимулирования браков и больших семей была направлена исключительно на повышение рождаемости. Согласно акту от 3 ноября 1937 г. требование, чтобы женщины, получившие брачную ссуду, прекратили работать, было отброшено. Меры, принятые месяцем ранее, предусматривали, чтобы деньги, возвращенные в выплатах за ссуды, использовались, чтобы обеспечить специальные пособия и субсидии семьям с находящимися на иждивении детьми, и, в частности, установить субсидии с целью повышения роста сельского населения. Другие меры создавали благоприятные условия для больших семей, снижая ставки подоходного налога и иными способами.

Национал-социалистическая политика повышения рождаемости была, несомненно, успешной. К концу 1938 г. было предоставлено 1 121 707 брачных ссуд и 980 365 отмен выплат из-за рождений детей.[344] Эти стимуляторы вместе с общим экономическим улучшением увеличили уровень рождаемости, хотя нельзя сказать, какой фактор играл более важную роль.

Что же теперь реально означало требование «адекватного пространства для населения»? Его предполагаемая научная основа фактически не существовала.[345] Было бы абсурдным утверждать, что поскольку Германия (включая Данциг и Судеты) обладала 4 % мирового населения, ее 0.5 % мировой площади следовало увеличить до соответствующих 4 %. Ценность различных регионов земли может значительно меняться. Более того, промышленная нация может, возможно, нуждаться в меньшей территории, чем аграрная или кочевая страна. Если аргумент заключается в том, что нация требует достаточно пространства, чтобы преодолеть структурную безработицу, то Германия сама на это ответила достижением полной занятости в то время, когда многие нации, «обладавшие» пространством, были неспособны это сделать. И даже приписывание успеха Германии временной панацее вооружений и войны не спасает аргумент о населении. Колонии, как всем известно, непригодны для широкомасштабного заселения. Восточная и юго-восточная Европа была перенаселена, и поэтому немецкое расселение там было возможно только путем вытеснения нынешних обитателей. Что реально несло ответственность за перенаселение, так это не плохо функционирующая или не функционирующая вовсе экономическая система. Поэтому его можно преодолеть только функционированием международного разделения труда, а не приобретением большей территории. Считать перенаселение ответственным за безработицу — это чистая демагогия, предназначенная для сокрытия внутренних антагонизмов, порожденных капитализмом.

Неизбежный вывод заключается в том, что относительно населения доктрина жизненного пространства имеет чисто идеологическую функцию в интересах империализма. Сравнение с более ранними теориями населения очень показательно. Политика начала XIX столетия руководствовалась одним только страхом, лаконично выраженным принцем Эттинген-Валлерштейном перед второй палатой Баварии в 1834 г.: «Нужно закрыть дорогу к революции, сделав для тех, кто не имеет собственности, затруднительным жениться».[346] В целой серии актов (1828, 1833, 1852 гг.) герцогство Вюттемберг требовало правительственного разрешения на брак и перечисляло длинный список запретов. Это знаменовало собой резкий отказ от раннего меркантилизма, который аннулировал брачные ограничения и даже поощрял внебрачных детей, чтобы создать запасы рабочей силы. Многие другие земли, включая Баварию, последовали примеру Вюттемберга.

Один сочинитель в 1827 г. зашел даже так далеко, что сделал циничное предложение, чтобы все молодые люди были подвергнуты инфибуляции — обязательному ношению металлических колец, предотвращающих половые сношения — до тех пор, пока мужчина не докажет свою способность содержать жену и детей.[347] Даже известный либеральный конституционалист Роберт фон Моль находил необходимым приводить доводы против неограниченных браков, хотя сам он включал брак в ряд первоначальных прав человека.[348] Другие предлагали меры, дискриминирующие внебрачных детей или требующие различных финансовых гарантий для разрешения на брак.[349] Все это с целью предотвратить дальнейший рост населения и его предполагаемую угрозу безопасности правящего класса.

Насколько иной была техника национал-социализма. Своим расовым империализмом он стремился инкорпорировать массы в новую авторитарную структуру общества, обещая им участие в грядущей прибыли мирового завоевания. Доктрина жизненного пространства готовила идеологический, а демографическая политика — материальный путь увеличения расы господ.

4. Новое международное право

Идеология экспансии не завершается традицией, геополитикой и повышением рождаемости. Необходимо и новое международное право: правильнее, возможно, — новое на каждой стадии международных отношений. Национал-социализм сделал вклад в международное право, к удивлению тех, кто верит, что национал-социалистическая политическая теория — это простой государственный абсолютизм. Почему бы, в конце концов, и нет? Национал-социализм еще до 1933 г. всегда использовал либеральные демократические формы, где они могли быть полезны для достижения определенных целей. Разве национал-социалисты, прежде чем захватить власть, не в полной мере пользовались гражданскими правами, особенно свободой печати и парламентским правлением? После прихода к власти, уничтожив гражданские права дома, они все же могли использовать международное право в своих отношениях с внешним миром. И они были весьма откровенны. Один национал-социалистический юрист, специалист по международному праву, писал: «В силу особых причин юристы-международники, обладающие репутацией, должны доказывать, что старая концепция международного права совместима с национал-социалистической философией жизни. Теперь же, продолжает он, Германия обязана попытаться, используя международное право наряду с другими средствами, удостовериться, что требования, налагаемые на нее, открывают путь к лучшему строю».[350] Что удивительно — за пределами Германии, особенно в Англии, эксперты в международном праве, по-видимому, не отдавали себе отчет в той игре, которая разыгрывалась.

Альтернативой для национал-социалистов могло бы стать возрождение старой прусской доктрины Филиппа и Андреаса Зорна, что международного права не существует, что органом предполагаемого международного права является просто внешний государственный закон, подчиненный суверенной власти государства. В качестве альтернативы они могли бы отступить к clausula rebus sic stantibus: фундаментально изменившиеся обстоятельства позволяют стране выходить из всех существующих международных обязательств. Одна попытка в этом направлении на самом деле была сделана национал-социалистическим юристом по фамилии Шехер.[351] Он обязался доказать, что национал-социалистическая философия неизбежно дает внутреннему закону государства безграничное превосходство над международным правом. Последнее имеет значение только в той мере, в какой оно образует часть внутренней правовой системы, и одно только государство это определяет. Официальные теоретики были гораздо умнее, чем Шехер, и его взгляды были отвергнуты почти единодушно.

В равной мере было неудачным и понятие геоюриспруденции,[352]меньше упоминаемое, потому что оно энергично поддерживалось Хаусхофером. Геоюриспруденция стремилась переформулировать международное право в терминах вассалов, колоний, протекторатов и федераций, разработанных на геополитических принципах. Основная проблема такой аргументации в том, что пространство может сделать юридическую независимость бессмысленной. Когда можно открыто захватывать государства, например Австрию или Швейцарию, то независимость такого государства не имеет никакого значения. С другой стороны, Данциг, Мемель, Саар и даже юго-западный перешеек Баварии пространственно уязвимы по той же самой причине и нуждаются в дополнительной защите. (Единственный необходимый комментарий — это военный аргумент, с пространством, взятым словно вслепую).

Использование международного права с целью преодоления предписаний, навязанных Германии, с целью избавления от уз Версаля в таком случае официально одобрено. Германия должна возвратить равенство с другими великими державами посредством перевооружения, милитаризации Рейнской области, избавления от «колониальной несправедливости» и «территориального позора». Именно это большинство юристов-международников Германии фактически и утверждало начиная с конца Первой мировой войны. «Очищение от позора Версаля» — эта фраза всегда была под рукой в Веймарской республике. Они всегда верили, что Версальский договор не имел законной силы, потому что это был навязанный мир, аргументируя это или аналогией с гражданским правом, где договора, заключенные под принуждением, недействительны, или напоминанием о clausula rebus sic stantibus, или обвинением в неисполнении обещаний Четырнадцати положений и примечания Лансинга 5 ноября 1918 г. Другие говорили, что договор входил в противоречие с вечными идеями справедливости. После прихода Гитлера к власти все эти обертки были, конечно же, отброшены, и нападки на Версальский договор стали гораздо более энергичными и бранными.[353] Подавляющее большинство народа Германии, бесспорно, поддерживало требования его пересмотра при условии, что он может завершиться мирно.

Ведущим голосом в ревизионистском хоре национал-социалистов был голос Карла Шмитта.[354] В качестве лейтмотива он вводит естественное право, понятие, которое национал-социалисты строго исключали из их внутреннего права. «Не воля человека и не его правила, — писал коллега Шмитта, — но природа является законом человека и пределом его власти».[355] Термин «естественное право» вообще отклоняется по весьма очевидным причинам, но настойчивое требование справедливости и морали и сама форма аргументации и есть не что иное, как рационалистическое естественное право, восходящее к Гроцию.

Рационалистическая аргументация облачена в терминологию иррационализма.[356] Не человек, но общество ставится в центр системы. Поскольку сущность общества в том, чтобы препятствовать преобладанию одного его члена над другим, и поскольку международное сообщество — это общество, то международное неравенство нарушает сущность международного права. Германия справедливо требует своих прав на равенство. Хитрость и мошенничество аргументации заключается в равенстве на словах. Ни в коей мере нельзя спорить с аргументом, что в силу их суверенитета все государства равны. Международное право не может существовать без признания этого принципа при условии, что равенство понимается как юридическая категория. Таким же образом равенство всех людей в их правовой системе означает правовое равенство, то есть незаконность рабства и т. д. Национал-социалисты тем не менее не останавливаются на этом формальном понятии. Для них равенство также означает право каждого государства на адекватное жизненное пространство. Это имеет все виды нравственных и политических следствий.[357] Карл Шмитт перечисляет целый каталог прав, таких как вечное право на существование, самоопределение, защиту и так далее.[358]

Вся цепочка рассуждений не обладает ни оригинальностью, ни достоверностью. Сторонники таких рассуждений признают, что они стирают границу между нравственностью и правом.[359] Если мы согласны с недавней американской работой, где утверждается, что это прогресс,[360] то тогда мы можем опровергать национал-социалистов в политических и нравственных терминах, но не в терминах права. Тем не менее, если мы сохраняем традиционное разделение между правом и нравственностью как существенное — как это делаю я — чисто произвольный характер рассуждений становится ясным. Возможно, Германии следует позволить милитаризировать Рейнскую область и оккупировать Данцигский коридор. Вопрос не в этом. Оправдывать этот акт международным правом — значит делать право простой проституткой политики.

Аргумент, бесспорно, имеет популярную притягательность. Он довольно успешно обманул цивилизованный мир. Национал-социалистическая пропагандистская машина знает, как доставить сочинения своих юристов-международников в респектабельные иностранные издания. Это помогало. Их привычка исключать Советскую Россию из международного сообщества помогала также. Они поддерживали такое членство в международном сообществе, которое требует однородности, множества общих черт и верований.[361] Этот аргумент, очевидно, заимствован из учения, что демократия может функционировать, только если есть определенная степень однородности внутри ее границ.[362] Только каковы элементы этой международной однородности, никогда не становится ясным. Что оказывается совершенно ясным, так это тот факт, что Советский Союз не разделяет ни одной из черт цивилизованного мира и поэтому стоит за оградой международного права.[363]

Отлучение Советской России было установлено декретом Гитлера в его речи на партийном съезде 1936 г. Эта речь вызвала целый поток литературы.[364] Абсурдные в качестве аргументов, они были бесспорной помощью национал-социалистической внешней политике. Заявления в парламенте и в Лиге громко провозглашали милитаризацию Рейна и введение всеобщей воинской повинности в Германии. Эти заявления тем не менее не были искренними и не сопровождались действиями. Ни британские лейбористы, ни либералы или миротворцы не отрицали законности требований Германии.

В других ситуациях, особенно в вопросе о нейтралитете, смешение права и нравственности приводило к неверным решениям. В таких случаях национал-социалисты возвращались к строгому традиционализму. Не так давно английские и американские юристы-международники возродили средневековое и раннее либеральное понятие справедливой войны, и они разделяли права и обязанности нейтральных государств в зависимости от характера войны. Возможно, лучшее выражение этой точки зрения было дано тогдашним генеральным прокурором Робертом X. Джексоном в его обращении к Международной ассоциации юристов 27 марта 1941 г. Джексон обрушился с нападками на тех, кто «отстал от этого столетия, которое своим Соглашением о Лиге Наций о санкциях против агрессоров, договором Келлога — Бриана об отказе от войны как инструменте политики и аргентинским антивоенным договором отбросило напрочь все основания XIX века для утверждений, что все войны похожи, а всем солдатам надлежит любить договариваться.[365] Нейтральные страны должны помогать тем нациям, которые сражаются, чтобы отразить агрессию — в справедливой войне. В рамках той же самой тенденции есть значительный пласт литературы, где утверждается, что нейтральные страны могут проводить политику дискриминации в отношении любой нации, нарушающей договор Келлога — Бриана. Две важные статьи в «Британском Ежегоднике международного права 1936 г», заходят, например, еще дальше.[366]

Эта новая теория, особенно в формулировке Джексона, должна была быть совершенно приемлемой для германской философии права. И тем не менее она подвергала ее нападкам, пробуждая к жизни самые старые рационалистические аргументы. Тот же самый Карл Шмитт, который изобрел «мышление в конкретных выражениях», чтобы заменить им абстрактное рационалистическое мышление, посвятил множество статей борьбе с новой теорией войны и нейтралитета. Он отрицал различие между справедливой и несправедливой войной и что нейтралитет может быть «двояким».[367] Либо война, утверждал он, — это все же правовой институт, в котором предпочтение отдается одной стороне, и участие нейтральной страны делает ее воюющей стороной; либо война — это просто политическая мера, предпринимаемая каким-либо сверхнациональным учреждением.

Германские юристы утверждали далее, что английская декларация о войне с Германией нарушает соглашение Лиги и что договор Келлога — Бриана становится недействительным в силу множества оговорок, уничтожающих его всеобщность.[368] Поэтому не существует никакого правового основания для дискриминации Германии. С большим удовольствием они цитируют воззрения Бушара и Лэйджа на британские оговорки к договору Келлога — Бриана.[369] Мы могли бы отметить, наконец, что противоположная точка зрения не завоевала всеобщего одобрения в Соединенных Штатах. В длительных и широко обсуждаемых сообщениях в «Нью-Йорк таймс» Хайд и Джессап, например, утверждали, что отмена старого закона о нейтралитете не была нейтральной и нарушала принцип беспристрастности.[370]

В то время как немцы разрабатывали свои новые теории международного права, французское и британское правительства разрушали Лигу Наций. В речи 10 октября 1936 г. король Бельгии Леопольд II объявил о разрыве односторонних обязательств и одобрении политики абсолютного нейтралитета, по образцу голландской и швейцарской моделей. Английское общественное мнение открыто признало это смертельным ударом по коллективной безопасности. Но по крайней мере один английский юрист-международник был рад обозначить свое одобрение в немецком журнале, с которым он часто сотрудничал.[371] Англия, считал он, все еще будет бороться, чтобы поддерживать голландскую и бельгийскую независимость — не ради международного права или Лиги Наций, но только чтобы защитить интересы империи. Он был в равной мере уверен, что Британия не будет принимать участия ни в каком конфликте, вытекающем из франко-советского договора.

В другой части континента мы находим Швейцарию — никогда чрезмерно не дружественную к Лиге и частично освобожденную от обязательств Соглашения после лондонского заявления 13 февраля 1920 г. — возвращающуюся к позиции абсолютного нейтралитета 22 декабря 1937 г./14 мая 1938 г. Сходное развитие имело место и в Скандинавии.[372]

Германская теория одержала иную победу не из-за ее достоинств, но по причинам политической целесообразности. Само собой разумеется, что нейтральные государства не были выгодоприобретателями, за исключением, возможно, Швеции и Швейцарии на короткое время. Германские атаки на теорию справедливой войны и дискриминации нейтралитета были не чем иным, как частью подготовки к новой мировой войне.

Для вступления в настоящую войну был тем не менее разработан совершенно новый образец международного права: германская доктрина Монро. Геополитика и международное право объединились.

Теория «большого пространства» не обязательно должна была приводить к преобразованию принятого международного права. Если кто-то утверждает, что государства — это единственные субъекты международных отношений, не имеет значения, являются ли и эти субъекты государствами с маленьким или с большим пространством, дают ли они себе причудливое название рейха или довольствуются просто «государством». Таково представление многих немецких юристов-международников.[373] Но господствующая школа отбросила оба традиционных понятия — государства и международного права. Один автор поставил проблему следующим образом: «Если развитие действительно обладает тенденцией к большим пространствам, то тогда или «международное право» касается отношений между большими пространствами, или же закон свободного народа, живущего на общем большом пространстве».[374] Сама формулировка вопроса обнаруживает основной мотив. Она не только характеризует поляков, чехов, голландцев, бельгийцев и евреев как «свободные» народы, но также и оправдывает иерархию рас внутри германского государства сводом правил, называемым международным правом, но фактически являющимся не чем иным, как государственным правом империи. Иными словами, отношения отдельных государств друг к другу больше не находятся в рамках международного права. Наоборот, неприкосновенность международного права отвергается как применимая только к положению внутри каждой из империй.[375]

Такая схоластическая стратегия имеет еще более далеко идущие последствия. Тенденция к большим пространствам, понятым Ратцелем как простой географический феномен, теперь становится историко-политическим процессом. Экономика больших пространств предшествует политике больших пространств. Большие пространства получили свой мандат благодаря образованию трестов, монополизации, электрификации и рационализации германской промышленности.[376] Интегрирующая функция технологии не видна в рамках программы территориального разделения труда, но в программе территориальной экспансии она достаточно велика, чтобы поглощать продукты экономических гигантов. Внутренняя связь между монополистической экономикой и территориальными завоеваниями становится полностью открытой.

[339] East W. G. The Nature of Political Geography // Politica. 1937 (II). P. 259–286.

[340] Glass D, V. Population Policies and Movements in Europe. Oxford, 1940. P. 458, 276, 278.

[341] Ibid.

[342] Ansprache des Неггп Reichsminister des Innern Dr. Frick // Schriften-reihe des Reichsausschusses fur Volksgesundheitsdienst. Heft I. Berlin, 1933.

[343] Dr. Stolzenburg. Entwicklung der Kriminalitat // Deutsche Justiz. 1938. P. 933–934, and Glass. Op. cit. P. 285.

[344] Glass. Op. cit. Р. 289.

[345] Kuczynski R. R. Op. cit.

[346] Так сообщает: Thudichum F. Uber unzulangliche Beschrankungen des Rechts der Verehelichung. 1866. P. 66.

[347] Weinhold C. A. Von der Uberbevolkerung in Mitteleuropa und deren Folgen auf die Staaten und ihre Civilization. Halle, 1827.

[348] Robert von Mohl. Polizeiwissenschaft nach den Grundsatzen des Rechts-staats. Vol. 1.1832.

[349] Luden H. Uber Sinn und Inhalt des Handbuchs der Weisheit. 1811; Rau К. H. Lehrbuch der politischen Okonomie. 1826.

[350] Günther Kraaz. Nationalsozialistisches Volkerrechtsdenken // Reichs-und Preussisches Verwaltungsblatt. 1934 (55). P. 7. См. также: Ernst Wol-gast. Nationalsozialismus und internationales Recht // Deutsches Recht. 1934. P. 196, где он говорит: «Доводы о полезности делают желательным принять международное право, которое всегда сковывает сильную власть».

[351] Ludwig Schecher. Deutsches Aussenstaatsrecht. Berlin, 1933. См., в частности, прекрасное обсуждение: Eduard Bristler (псевдоним John Н. Herz). Die Volkerrechtslehre des Nationalsozialismus. Zurich, 1938.

[352] Manfred Langhans-Ratzeburg. Die grossen Machte geojuristisch be-trachtet. Berlin, 1931.

[353] Ср.: Bristler. Op. cit. Р. 73–77.

[354] Nationalsozialismus und Volkerrecht. Berlin, 1934.

[355] Так считает профессор Viktor Bruns (который при Веймарской республике и после был директором Института внешнего публичного права и международного права в Берлине). Volkerrecht und Politik. Berlin, 1934- P. 24.

[356] Franz Neumann. Types of Natural Law // Studies in Philosophy and Social Science. 1939 (VIII). P. 338–361.

[357] Carl Bilfinger. Gleichheit und Gleichberechtigung der Staaten // Natio-nalsozialistisches Handbuch fur Recht und Gesetzgebung. 2nd ed. 1935. P. 100.

[358] Bristler. Op. cit. P. 83. Schmitt. Op. cit. P. 7, 8.

[359] Heinrich Rogge. Hitlers Friedenspolitik und das Volkerrecht. Berlin, 1935. P. 10.

[360] Lon L. Fuller. The Law in Quest of Itself. Chicago, 1940. P. 5.

[361] Carl Schmitt. Sowjet-Union und Genfer Volkerbund // Volkerbund und Volkerrecht. 1934,1935 (I). P. 263.

[362] Carl J. Friedrich. Democracy and Dissent // Political Quarterly. 1939. P. 571–582.

[363] Norbert Gürke. Volk und Volkerrecht. Tubingen, 1935. P. 84, 99.

[364] Bristler. Op. cit. P. 134.

[365] The New York Times. 28 March 1941. Ср. с обсуждением: Philip С. Jessup. Neutrality. Vol. III. New York, 1936. P. 179.

[366] Sir John Fisher-Williams. Sanctions under the Covenant, and Arnold D. McNair. Collective Security.

[367] Carl Schmitt. Das neue Vac Neutris // Volkerbund und Volkerrecht. 1937–1938 (4)- P- 633–638; Die Wendung zum diskriminierenden Kriegsbeg-riff. Munich, 1938.

[368] Carl Bilfinger. Die Kriegserklarungen der Westmachte und der Kel-loggpakt // Zeitschrift fur auslandisches offentliches Recht und Volkerrecht. 1940 (10). P. 1–23.

[369] Edwin Borchard and William Potter Lage. Neutrality for the United States. New Haven, 1937. P. 293.

[370] Их письмо от 21 сентября 1939 г.

[371] Smith Н. A. Grossbritannien und die belgische Neutralist // Volkerbund und Volkerrecht, 1936–1937 (3). P. 513–518.

[372] Dietrich Schindler (University of Zurich). Die schweizerische Neutrali-tat. P. 413–444; and Edward Hambro. Das Neutralitatsrecht der nordischen Staaten. P. 445–469. Zeitschrift für auslandisches offentliches Recht und Volk-errecht. 1938 (8).

[373] Carl Bilfinger. Englische Volkerrechtspolitik, ein Rückblick // Deutsches Recht. 1941. P. 225–228.

[374] Carl Schmitt. Raum und Grossraum im Volkerrecht // Zeitschrift für Volkerrecht. 1940 (24). P. 145–179, p. 145.

[375] S. S. Brigadeführer Dr. Werner Best. Rechtsbegriff und Volkerrecht // Deutsches Recht. 1939. P. 1345–1348.

[376] Schmitt. Op. cit. P. 145.