Живко, Калин и другие мальчики и девочки пустились бегом за ворота гимназии.
Увидев, что Боянку тоже удалили из строя за то, что она без цветов, Калин схватил ее за руку:
— Пойдем с нами!
— Куда?
— Увидишь!
На улице они догнали целую группу, с Миркой и Енчо Марковым во главе. Енчо, видимо, поджидал их обоих. Вокруг него собралась большая часть учеников. Он оглядывал свое войско соколиным взглядом.
— Товарищи, нам повезло! Пусть никто не возвращается в гимназию! Потом скажем, что искали цветы и опоздали! А сейчас — все в клуб! Фуражки и береты — в карманы.
— В клуб? — тихо спросила Боянка.
— Пойдем, пойдем! — взял ее за руку Калин.
Мальчишки, не долго думая, стали запихивать форменные фуражки в карманы, безжалостно ломая при этом козырьки — те самые, которые они до сих пор так старательно берегли, заботливо наводя на них глянец, дыша на них, натирая их рукавом.
— А в клуб мы разве пойдем без цветов? — растерянно спросила Мирка.
— Стойте! — воскликнул Живко. — Если б вы знали, какие розы я видел сегодня!.
Енчо Марков бросил на него быстрый взгляд, сразу догадавшись, о каких розах идет речь; глаза его заискрились веселым смехом, и он решительно махнул рукой:
— Все за мной! Чудесную гирлянду сплетем!
И пошел впереди. Живко сразу догадался, куда ведет их Енчо.
В группе было больше пятнадцати мальчиков и девочек. Они шагали возбужденные, полные отваги. С главной улицы ребята свернули влево, к Кале. Вскоре они очутились перед красивым новеньким особняком с каменной лестницей, железной оградой и крепко запертой дверью. Здесь жил директор вдвоем с матерью. Видимо, дома никого не было. Старуха-мать, верно, ушла к кому-нибудь из соседей.
Сквозь железную ограду были видны клумбы во дворе, одни изогнутые подковой, другие в форме сердца. На клумбах желтели крокусы, алели мальвы, пылали высокими огненными язычками тюльпаны. Но из всех цветов в саду особенное внимание ребят привлекли аккуратно подвязанные к колышкам высокие красные розы. Директор выписал их из какого-то садоводства и очень гордился ими перед всем городом. Мать его не дала ни одной берковчанке ни черенка: не хотела, чтоб у других были такие же розы. Она была такая же скупая, нелюдимая, спесивая, как сын.
— Лезем сзади через ограду! — скомандовал Енчо Марков.
Гимназисты обошли кругом, быстро перелезли через ограду, кинулись к клумбам. Некоторые вытащили перочинные ножи и стали срезать цветы, другие рвали руками. Через две-три минуты на кустах не осталось ни одной розы, ни одного крупного бутона.
— Всё, всё забирайте! Ведь это для Первого мая!
Боянка тоже сорвала несколько роз. Этот налет на директорский сад ей очень понравился. Она раскраснелась, глаза ее заблестели.
— Калин! — воскликнула она. — Помнишь, как мы орехи воровали? Директор теперь лопнет от злости!
Красные, тяжело дыша и озираясь по сторонам, ученики с букетами роз в руках полезли обратно.
— В гимназию понесем, что ли? — спросил кто-то, когда все были опять на улице.
— Было бы здорово: принести ему его же розы! — засмеялся Енчо. — Нет, идем в клуб! — скомандовал он.
Все направились к клубу.
Солнце весело светило сквозь зеленые ветки, припекая непокрытые головы ребят. С алыми розами в руках гимназисты подошли к клубу. Там, в переулке и на мосту, народу собралось видимо-невидимо: больше двух тысяч человек; все — рабочие: мужчины и женщины, молодые парни и девушки. Все одеты по праздничному: рабочие — в начищенных до блеска грубых башмаках, а некоторые старые пенсионеры и сельские учителя в белых крахмальных воротничках и галстуках; женщины — в новых, ярких платьях; комсомольцы, юноши и девушки, — в вишнево-красных блузах с поясом или черным шнуром. Они стояли перед клубом стройной колонной. Из клуба вышли два рослых парня с большими новыми красными знаменами. Они застыли на месте, высоко подняв знамена, концы которых заметались, как пламя на ветру. За знаменосцами встали юноши и девушки с портретами Маркса, Энгельса, Ленина и дедушки Благоева, а во втором ряду — с портретами Георгия Киркова, Георгия Димитрова и Василя Коларова.
— Карл Маркс на извозчике едет! — поддразнил Калин своего друга, вспомнив приезд дедушки Благоева в Бистрицу.
— Что тут смешного? — огрызнулся Живко. — Дедушка наш — тоже великий человек!