«Ученики, не явившиеся первого мая в гимназию, будут строжайше наказаны», — гласил приказ.
Во всех классах он был выслушан в глубоком молчании. Дети рабочих и крестьян сразу поняли, что он означает, и переглянулись. В классе Калина после чтения приказа все стали перешептываться, так что учительнице болгарского языка, огласившей его, стоило немалых усилий водворить спокойствие и продолжать занятия.
В перемены более сознательные ученики стали собираться группами во дворе. Они возмущались приказом директора, гневно посматривали на окна его кабинета, советовались, как им быть. Калин и Живко подошли к самой большой группе, окружавшей черноглазого Енчо Маркова.
— Не будем торопиться с решением, товарищи. До вечера еще обдумаем, как действовать. Я считаю, что лучше всего завтра всем нам явиться в гимназию на перекличку. А потом по одному незаметно удрать и присоединиться к коммунистической демонстрации. Но завтра еще уточним.
Он говорил спокойно, уверенно, веско. Глаза его сверкали. Глядя на него, Калин думал: «Почему я не могу быть таким?» А Живко говорил себе: «Вот это юнак!»
Утром, тщательно умывшись и почистившись, в белоснежных воротничках, Калин и Мирка отправились в гимназию. Дворы были усыпаны белыми лепестками слив и розовым цветом айвы. Кудрявая свежая зелень застилала окна домов. Залитые солнцем улички наполнял аромат буйно цветущей сирени.
Гимназический двор гудел. Сотни ребячьих голосов, звонких, крикливых, прорезали воздух. Ветра не было, и казалось — тонкие молодые верхушки высоких тополей дрожат от криков и гама. Калин стал искать глазами Боянку. Отыскал и больше не терял из виду.
Многие пришли с цветами: держали в руках букеты, веточки сирени, чуть распустившиеся розы, пионы…
Наконец на крыльце появился директор, без шляпы. У него, как всегда, был сердитый вид: он считал, что так он внушает больше уважения ученикам. Лысина его блестела на солнце. Дав сигнал свистком, он крикнул:
— Стройтесь по классам!
Поднялась страшная суматоха, толкотня, продолжавшаяся до тех пор, пока ученики не разобрались, кому куда встать.
— Сюда, сюда! — звали классные наставники.
Особенно долго метались младшие, тыкаясь во все стороны, как ягнята, ищущие матерей. Наконец построились. Но галдеж не затихал. Классные наставники с трудом поддерживали порядок.
— Вы почему без цветов? — спросил учитель деревенских ребят из пятого класса.
— А где нам взять?
— У хозяев!
— Нешто у них есть?
Ученик другого класса крикнул:
— А у моих есть, да не дают!
Одни учителя выговаривали ученикам, сердились, другие делали вид, будто не замечают, что некоторые пришли без цветов. Ребята думали, что этим все кончится и они легко отделались. Но директор стоял на крыльце, заложив руки за спину, поворачивая голову то влево, то вправо и сверля учеников острым взглядом. Серые глаза его грозно осматривали всех по очереди. Наконец, продолжая держать руки за спиной и вытянув шею, будто вынюхивая, он пошел по рядам.
— Ты. И ты. Почему без цветов? — закричал он. — И ты тоже! Выйти из строя! Через пять минут быть здесь с цветами!
Он продолжал обход шеренг, вырывая все новых и новых учеников. Дошел до четвертого класса.
— А вы? — обратился он к Калину и Живко.
— Мы тоже из села; нам негде взять.
— У хозяев!
— Не дают, господин директор!
— Как это так — не дают? К чужим людям ступайте, попросите, но чтоб были цветы. Марш!
Живко каждый день ходил в гимназию и возвращался домой мимо особняка директора. В то утро он опять видел на директорском дворе большие кроваво-красные розы, каких во всем городе не найти. Они пылали огнем. И теперь у него чуть не вырвалось: «А вы, господин директор, не разрешите у вас в саду?»
Но он промолчал. Озорная мысль мелькнула у него в голове…
Марш за цветами! — повторил директор. — Пока построимся и пойдем, чтоб быть здесь!