Школа смелых: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Посмотрим, на что вы годны! — шутливо грозил Стаменов. — Молодежь — на передовую! Помните: тут не только веселая вечеринка, но и предвыборная борьба, и политическое наступление!

Через две недели все приготовления были закончены. Сняли самое большое помещение на селе — корчму постоялого двора, где еще до войны устраивались собрания и вечеринки; был назначен день: одна из ближайших суббот. Из Берковицы на вечеринку пришли все проживавшие там бистричане, среди них Мирка, Калин и Живко.

Узнав еще в Берковице, что Боянка тоже будет на вечеринке, Калин с сокрушением поглядывал на свои царвули. Отец так и не купил ему новых ботинок: не хватило денег, да и у сапожника Милуша не было кожи. В конце концов, придя домой, Калин взмолился отцу:

— Ты ведь хотел заказать для меня дяде Милушу деревянные башмаки! В чем же я пойду на вечеринку?

— Я сам тебе сделаю, — объявил Стаменов. — Лучше дяди Милуша смастерю, вот увидишь!

И повел Калина в подвал; за ним побежали малыши, Андрей и Зорка, без которых в доме ничего не делалось.

В подвале Стаменов отгородил себе уголок, самый светлый, и устроил там нечто вроде маленькой слесарной и столярной мастерской. На стене висели всевозможные инструменты: молотки, клещи, рубанки. На земляном полу валялись примусы, чайники, ржавые ножницы, колесики и катушки разных размеров, ящички с гвоздями и шурупами, даже деревянные колодки для обуви. В одном углу стояла маленькая наковальня. Все можно было найти в этой мастерской, и нередко крестьяне шли к учителю за гвоздями или шурупами, которых не могли достать в лавочке.

Здесь Стаменов часто работал в свободное время. А в погожие дни выносил инструменты на двор и там стучал молотком, сооружая или чиня стулья, ящики, столы. Он сколотил кровати для ребят. Сам сложил печку во дворе. Всклокоченный, с кудрявыми сосновыми стружками в бороде, Стаменов целыми часами стоял, согнувшись над длинным дубовым столом, чертил, обдумывал. Умел он и красить и приготовлять чернила из чернильного орешка. В его библиотеке, кроме марксистской, педагогической, медицинской литературы, романов и стихов, можно было найти книги по математике, физике, химии.

Все его дети перечитали по нескольку раз книгу «Мученики науки». Она так им нравилась, быть может, потому, что они связывали то, о чем в ней рассказывалось, с неустанной деятельностью отца и его уменьем делать разные полезные предметы.

В этой-то мастерской Стаменов и принялся мастерить Калину башмаки на деревянных подметках — необыкновенные, чудесные. Целых два часа он упорно работал. Оторвал от своих старых ботинок дырявые подметки и прибил к хорошо сохранившемуся кожаному верху деревянные; а для того, чтобы они сгибались, предварительно разрезал их поперек под самыми пальцами и соединил куски ремешком. За несколько часов до вечеринки башмаки были совсем готовы.

Сперва Калину казалось, что они выйдут очень красивыми; но после того как отец обил деревянный рант кожей, они стали какие-то грубые, странные на вид. Все же Калин надел их; к радости отца, оказалось, что они не жмут: Калин мог ходить в них свободно. Но Живко, увидев их на Калине, воскликнул:

— Ты в этих чурбашках на вечеринку собираешься? Уж лучше босиком, как я!

Стаменов метнул на него укоризненный взгляд. Живко спохватился и, видя огорчение Калина, стал их расхваливать: все-таки, мол, недурны! Но с этой минуты Калин уже не чувствовал себя в них так хорошо. Радость его улетучилась, и пока в доме шли сборы на вечеринку, он с досадой рассматривал свои ноги в обновке.

— Да их почти не видно из-под брюк, — утешала мать. — И они мне нравятся.

Калину было не по себе, так как он знал от продававших билеты, что Боянка с матерью тоже будет на вечеринке. Долго стоял он перед зеркалом охорашиваясь. В конце концов он успокоился. Действительно, из-под новых длинных грубошерстных брюк ботинки были не особенно видны. Да и мать сказала:

— Чем больше я на тебя смотрю в этих башмаках, тем больше они мне нравятся. Настоящий мастер твой отец!

Наконец все были готовы и вышли из дому. Ночь была темная, поэтому взяли фонарь с большой свечой. Дул ветерок, и дрожащее пламя фонаря то чуть не гасло, то снова озаряло радостно взволнованные лица Андрея, Калина и Мирки, шагавших с фонарем впереди. За ними шли отец с матерью, ведя за руку Зорку. У Андрея не было башмаков, но погода стояла сухая, и он шел на вечеринку в новых войлочных тапках, ступая гордо: на носках тапок были вышиты красные розы. Обшитые клеенкой подошвы поскрипывали.

В старой корчме, где на стенах темнели пятна и оконные рамы еле держались от ветхости, было светло и шумно. Стаменовых встретили, как первых людей на селе. Распорядители засуетились, усаживая их на отведенные места.

С первого взгляда Калину стало ясно: Боянки еще нет. Это его успокоило, но в то же время он пожалел, что она не видит, какое внимание оказывают его отцу и всей семье. Зато он мог, сидя на своем месте в одном из первых рядов, сейчас же увидеть, когда она войдет. Народ все шел. При каждом хлопанье двери начинали качаться две большие лампы с эмалированными абажурами, подвешенные к потолку, на котором местами осыпалась штукатурка и проглядывали балки. Зорка посматривала на эти качающиеся лампы не без страха. Для сцены было отведено узкое пространство, отделенное красным занавесом. Несколько столов, составленных вместе и связанных за ножки, чтобы не разъезжались, служили подмостками, достаточно высокими для того, чтобы артистов было видно отовсюду. Это было изобретение фотографа Янкова.

На пороге появилась высокая женщина в темносинем платье из блестящей материи, за ней — Боянка. Позади них — черноглазый мужчина в мягкой фетровой шляпе, с усами, завитыми, как бараньи рога: Боянкин отец.

Они сели с левой стороны, ближе к сцене на один ряд. Боянка еще прежде, чем села, заметила Калина; она улыбнулась и кивнула ему: но у нее был такой важный и гордый вид в новом голубом платье, что ему показалось, будто она вовсе не дорожит его дружбой. Он привстал, ответил на ее поклон, и когда сел, лицо его пылало. Хорошо, что отец с матерью, занятые разговором, не заметили того, что произошло.

Наконец прозвонил колокол, на сцене заскрипел самодельный блок, изготовленный столяром Златковым по указаниям Стаменова, и красный занавес начал подниматься, коробясь и неправильно свертываясь в трубку, так что вся публика с замиранием сердца ждала: вот-вот сорвется! Но в конце концов он благополучно поднялся. Хор молодых учителей, учительниц, парней и девушек, чьи ноги в начищенных до блеска башмаках и новых царвулях зрители имели полную возможность подробно рассмотреть, пока поднимался занавес, предстал перед публикой и запел:

Фотограф Янков в черном пиджаке с воодушевлением дирижировал обструганной кизиловой палочкой. Хор спел подряд три марша: за «Дружной песней» последовали «Знамя красное» и «Брезжит с востока сиянье зари». В публике подпевали.

Потом на сцену вышел чубатый юноша, ученик восьмого класса врачанской гимназии, и продекламировал стихотворение Димитра Полянова[29] «Низвергнутые кумиры». Все удивились, как это он выучил наизусть такое длинное стихотворение. Он еще не кончил, как в открытые окна ворвался дикий гвалт: свист, хрюканье, кукареканье. Все повернулись в ту сторону. Декламатор стал читать громче, но и гвалт усилился.

Сокол и Страхил, которым была поручена роль контролеров, переглянувшись, бросились наружу.

— Это провокаторы! Закройте окна! — крикнул кто-то в публике.

— Не надо! — остановил другой. — Сокол туда пошел. Он им вправит мозги! Перестанут!

В самом деле, снаружи послышался топот бегущих ног. Крики утихли. В дверях опять появились Сокол и Страхил, раскрасневшиеся, веселые.

— Эх, попадись они нам в руки! — шепнул Сокол.

— Кто ж это был?

[29] Димитр Полянов (1876–1953) — основоположник пролетарской болгарской поэзии.