— Почем я знаю? Насилу с постели встал… Ревматизм одолел совсем. Поясницу не могу разогнуть…
— Марш туда! — накинулся на него капитан. — И ты! И ты! — принялся он отделять тех, на кого указывал Думанов.
— Теперь посмотрим, кто посмеет подняться против меня, против царя! — кричал Думанов. — Значит, вы не бунтовали? А кто слушал красного учителя? Кому же знать, как не ему? Позовите его. Послушаем, что он скажет.
— Приведите главного! — крикнул капитан.
Вскоре со стороны участка показались двое в офицерской форме и сапогах, с револьверами в руках. Они вели Горана Стаменова. Толпа замерла. Все глаза впились в учителя.
Он шагал медленно. На скуле у него темнело большое синее пятно. Рукав пиджака висел клочьями, воротник был разодран.
— Они его били, звери! — прошептала одна из крестьянок.
Лицо Стаменова почернело, словно высохло за одну ночь, но он глядел смело, держал голову высоко и даже улыбался.
Фашисты подвели его к группе крестьян.
— Это ты превратил всех этих болванов в мятежников и бунтовщиков, предателей царя и отечества? — крикнул капитан, угрожающе похлопывая себя хлыстом по сапогу.
Стаменов молчал.
— Отвечай! — хлестнул его офицер по рукам.
— Они не предатели, а честные, трудолюбивые крестьяне, — хриплым, но решительным голосом громко ответил Стаменов. — Предатели народа, убийцы и палачи — вы!
Толпа замерла.
Капитан набросился на него как бешеный и стал его хлестать. Но Стаменов не пошевелился. Даже руки не поднял, чтобы заслониться. Он стоял непоколебимо, как скала. Крестьяне и крестьянки смотрели на него в изумлении. Они только теперь поняли, какая сила таилась в их веселом, ласковом учителе.
— Говори, кто был с тобой? — ревел капитан. — Укажи их!
— С нами весь народ! — громко, внятно ответил Стаменов. — И придет день, когда вы поплатитесь за все свои зверства!
Капитан опять набросился на него. Женщины завопили… Из ворот полицейского участка выехал покрытый грязью грузовик. Рев мотора заглох в ропоте толпы. Жандармы, агенты, военные набросились на выделенную группу крестьян и принялись избивать их прикладами, револьверами, хлыстами.
— Полезай в машину! И ты! И ты!
— Мамонька родимая, что вы с ними делать хотите? — завыла какая-то женщина.
Некоторые крестьяне сопротивлялись, старики просили пощады, но палачи загнали в грузовик всех до одного. Машину окружили солдаты с примкнутыми штыками. Солнце блестело на остриях. Бросили в грузовик и отца Сокола, стонавшего от боли. Женщины опять завыли, дети заплакали. Матери и жены кинулись к грузовику. Но жандармы грубо отталкивали их прикладами, пинали ногами, осыпали бранью. Грузовик тронулся.
— К реке! — рявкнул капитан и сел вместе с несколькими другими офицерами в легковую машину.
Некоторые из арестованных ехали в грузовике стоя, другие сели на корточки. Одни — бледные от ужаса, другие— мрачные, безмолвные, третьи — самые смелые — что-то гневно кричали. Посередине, возвышаясь над всеми, с развевающимися волосами и бородой стоял статный, стройный Горан Стаменов. Когда грузовик тронулся он взмахнул рукой и, обращаясь к народу, крикнул:
— Прощайте, братья! Жены и матери, не плачьте! Рано или поздно правда восторжествует! Да здравствует свобода, за здравствует коммунизм!
Жандармы в грузовике стали бить его прикладами, но он не замолчал.
— Знайте, палачи, народ непобедим! — гремел он, покрывая ругань жандармов, плач и вопли женщин.
Узнав о происходящем на площади, Христина, рыдая, выбежала на дорогу, но грузовик с обреченными на смерть уже умчался к реке.
Долину Бистрицы огласили зловещие залпы.
Целый день бесчинствовали на селе фашистские банды, грабя, арестовывая, избивая всех, кто попадется. Выгоняли женщин и детей на улицу и жгли дома.
— Дом Стаменова, красного учителя, подпалите! — натравливал Думанов. — Это он занес к нам коммунистическую заразу. Его дом первым сжечь надо. Дотла, чтоб следов не осталось!