Тяжелый запах жасмина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Антонина Петровна занята на работе, если надо, то я сбегаю и скажу, что вы приехали.

– Да нет! Бегать никуда не надо, а вот чайку, чтобы согреться с дороги, так это бы не помешает! Так что? Угостишь чаем?!

– Сейчас, Варвара Ивановна, приготовлю чай вам и Ефрему Кирилловичу.

Только успел Сёма поставить на плиту чайник, как открылась дверь и на пороге появилась Антонина Петровна. Встреча была радостная и со слезами. Сёма стоял в сторонке и, глядя на встречу родных и близких людей, радовался вместе с ними. Сразу же инициатива гостеприимства перешла к Антонине Петровне. На столе появился борщ со свининкой, колечко домашней колбасы, как само собой разумеется, бутылочка самогона, которая у неё всегда была в запасе. Пока всё это готовилось, Ефрем Кириллович успел обтереть заиндевевшую лошадь, накрыть её попоной, дать ей сена, и снова войти в дом. Присоединившись к уже сидящим за столом, он пододвинул к себе уже налитый стаканчик. Антонина Петровна подняла свой и произнесла тост:

– За ваш приезд, дорогие мои, за то, чтобы все мы были здоровы и, дай Бог, чтобы быстрее закончилась война, и чтобы сыновья и мужья вернулись к своим семьям, живыми!

– Дай Бог! – трижды повторили гости, выпили и с аппетитом поели всё, чем угостила хозяйка дома. Ефрем Кириллович вытер платком усы, отодвинул пустую тарелку и, поблагодарив за гостеприимство, промолвил «Пора!» Поднялся и начал собираться в дорогу.

– Остались бы у нас, отдохнули, а завтра с рассветом и поехали бы.

– Да нет, Антонина Петровна! Спасибо вам за вашу доброту, но мне надо засветло добраться до города. Вчера оттуда вернулся мой сосед и сказал, что сестра моя тяжело больна. Говорит, что просила поскорее приехать, а то, мол, не застану её в живых!

Он попрощался и уехал. Антонина Петровна и Сёма мыли посуду, а Варвара Ивановна сидела у стола, и каким-то отрешённым взглядом всматривалась в пустоту, видя то, что недавно увидела там, где прожила многие годы.

– Что это вы, мама, задумались? Что-то случилось, или кто весточку нехорошую принёс? – взволнованно спросила Антонина. Но Варвара Ивановна продолжала сидеть, как бы, не слыша вопроса, и только тогда, когда Антонина села напротив, очнулась от дум и видений, которые мучили её уже целые две недели.

– Чувствую, что устали с дороги! Так вот, думаю я, не истопить ли нам, мама, баньку, да попариться с веничком, он ведь и усталость снимет и здоровья прибавит?!

– Твоя правда, доченька! Банька – это хорошо, особо, когда по морозцу проехать неблизкий путь!

– Коля, ты уж так наловчился баньку готовить, куда лучше меня, может, подготовишь для меня и моей мамы – Варвары Ивановны?

– А я, мама–Тоня, мигом! – ответил Сёма, оделся и пошёл к сараю, набрал охапку дров и направился к баньке.

– Как это понимать – «мама–Тоня»? Кто этот паренёк, который тебя так называет? – спросила Варвара Ивановна Антонину. – Ну, чего молчишь, давай говори, рассказывай! Ведь я тоже, считай, не чужая. Я, как только переступила порог и увидела его, то мне показалось, что передо мной стоит наш родненький Славик, глазам своим не верю и спрашиваю: «Ты кто?» А он отвечает: «Я Коля!»

– Вот, вот! И со мной было так же! – произнесла Антонина, помолчала, как бы собираясь с мыслями, и начала рассказывать с того самого момента, как он – Коля появился возле сарая, а потом как болел, как лечила и выходила его, одно только скрыла от свекрови, так это его бред, в который всё время вслушивалась. Многое из того, что он говорил в бреду, осталось для неё непонятной и неразгаданной тайной. Она говорила, говорила, а Варвара Ивановна слушала, не перебивая, только иногда смахивала со щеки покатившуюся слезу. Антонина закончила свой рассказ, но они продолжали сидеть молча, уйдя в свои довоенные воспоминания; а в это время за окном шёл мелкий снежок, без ветра, падая, словно кто-то просеивал его сквозь густое сито. Молчание нарушила Варвара Ивановна:

– Тонечка! Я поживу у тебя немного. Ты не возражаешь? Я вас не стесню!

– Что вы? Что вы, мама! Да я буду очень рада, и Коля будет рад. Он хороший, очень хороший! И вам будет радостней побыть вместе с нами, и не так одиноко. Одно только и желание, быть всем вместе! Скорее бы закончилась эта проклятая война, и погнали бы фашистов с нашей многострадальной земли, чтобы людям спокойнее жить стало на белом свете! А вот я встревожилась, глядя на вас. Вижу я, что гнетёт вас что-то, тревожит душу! Вы уж, мама, не таитесь, поделитесь со мной вашей тревогой, оно ведь легче станет!

– Ох! Тонечка, Тоня! Видела я такое!.. – она замолчала, и снова этот взгляд в пустоту.

Никто не заметил, как вошёл Сёма, и только тогда, когда он сказал, что банька готова, взглянули в его сторону.

– Ты присядь, посиди немного с нами, а мы уж погодя…

Но Варвара Ивановна, перебив, начала рассказывать, что она видела.

– Ты помнишь, Антонина, наш посёлок и большое поле, где проходила детская железная дорога, окруженная небольшим лесом? Конечно, помнишь, что всё это называлось лесопарком и нашими Харьковскими Сокольниками? А домик наш помнишь, из окна которого видна эта железная дорога? Да ты должна это знать и помнить, ведь вы же с Костей и Славиком приезжали перед самой войной и катали его на ней?!

– Помню, мама, помню! – взволнованно сказала Антонина.

– Ну, так вот! Как немцы пришли, то всё это стоит в запустении, всё растаскано и разломано, а за лесопарком и в самом лесопарке каждый день были слышны выстрелы. Одни говорили, что там людей стреляют, а другие – мол там какой-то немецкий полигон, а две недели тому назад посреди поля был вырыт большой котлован, на краю которого виднелись большие жёлтые комья глины, а на следующий день на место, где был вырыт этот котлован, подъехали три грузовые машины и из кузовов стали выгружаться люди. Чтобы лучше разглядеть, я взобралась по лестнице в нашу чердачную комнату, из окна которой просматривалось почти всё впередилежащее пространство и, особенно, яма и выгружающиеся люди. Смотрела я и не могла понять, какие же это рабочие, когда большинство женщины с малыми детьми, пожилые мужчины, старики, старухи, девчонки и мальчишки, а когда все выгрузились и машины уехали, то всех рассадили по двадцать человек на только выпавшем снегу. Я сверху видела оцепление, которое состояло из полицаев наших, о Господи, наших украинцев и немецких солдат с овчарками, а машины прибывали с новыми партиями обречённых. Я догадывалась, что готовится что-то страшное, но не могла поверить в то, что пришлось мне увидеть! – Она помолчала, как бы к чему-то прислушиваясь, и продолжала: – Когда последний раз приехали эти три машины и, разгрузившись, уехали, то началось то, что может родиться только в воспаленном мозгу убийцы! Я задыхалась, мне не хватало воздуха, и я открыла оконную форточку и, вместе с морозным холодом, в комнату ворвалась лающая команда немецкого офицера и я видела, как пьяные полицаи бросались в гущу людей, крича: «Раздевайся, жидовские морды! Раздевайся догола!» Всё это висело над этим местом, откуда доносилась отборная матерщина, и сыпались удары прикладов, рук и ног озверевших полицаев и немецких солдат, заставлявших этих несчастных людей раздеваться. Вскоре вся площадь была усыпана одеждой, ещё живых покойников, которые стояли голые, ожидая своей участи. А некоторые женщины и мужчины бросились на полицейских–изуверов, но были сразу же убиты, а в это время голые матери, старались зарыть в снег, который прошёл ночью, своих голеньких детишек, надеясь этим спасти их от неминуемой смерти.

Над площадью стоял вопль обезумевших людей и леденящий душу, жуткий хохот сошедших с ума. Обречённых людей партиями загоняли в прожорливую яму, откуда доносилась автоматная очередь. У меня закружилась голова, я почувствовала, что падаю, и потеряла сознание.

Сёма всё время, пока говорила Варвара Ивановна, сидел, не двигаясь, с широко раскрытыми глазами, не пропуская ни единого слова, лицо было бледным и сидел он, как-то подавшись вперед, а когда она закончила говорить, то тихо застонал, левую щёку передёрнула судорога, он поднялся и ушёл в кухню. Варвара Ивановна и Антонина Петровна смотрели ему вслед и, когда за ним закрылась дверь, то свекровь, глядя на невестку, спросила:

– Что это с ним? Не заболел ли? Или это на него так подействовало то, о чём я рассказала?

– Видите ли, мама! Коля очень многое перенёс. Он остался сиротой, и я думаю, что то, о чём вы говорили, всё то, что вы видели, он это тоже где-то видел и видел очень близко. Ну, пойду, посмотрю, что с ним.

Оставшись одна, эта пожилая женщина снова, с каким-то остановившимся взглядом глядела в пустоту и было ясно, что ещё пройдёт немало времени, пока она сумеет справиться со своим нервным потрясением. Антонина Петровна вошла в кухню, где у стола сидел Сёма, прижав к лицу мамин платок, покачиваясь из стороны в сторону и продолжая тихо стонать.