Тяжелый запах жасмина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Что будем делать? – шёпотом спросил Жора.

– Подождём! Пусть подойдут поближе! – ответил Сергей Данилович, сжимая в кулаке конец верёвки. Было легко догадаться, что он задумал. Все напряжённо всматривались в темноту, наблюдая, как луч фонарика медленно приближается к тому месту, где заложено взрывное устройство, а когда немцы подошли и один из них осветил это место, а другой, присев, собрался разгребать руками песок и гравий, Сергей Данилович дёрнул за верёвку. «Уходим!» – прошептал он и в то же самое мгновенье прогремел взрыв. Пробежав небольшой участок под откос, затем по низине покрытой тонким слоем воды, углубились в лес. Погони не было, но было ясно одно – взрыв сделал своё дело и «те, кто пришёл на нашу землю со злом, остался лежать навеки в ней». Так думал каждый из них, возвращаясь в эту дождливую и холодную ночь домой – на остров.

После возвращения решили на время прекратить выход на железнодорожное полотно, и тщательно подготовиться к зимним условиям и дальнейшей борьбе с оккупантами, хотя понимали, что для крупных диверсий сил у них пока ещё нет.

В ночь на первое декабря 1941 года пошёл густой снег, шёл всю ночь, укрыв толстым, белесым покрывалом все подходы к селу, все дорожки, ведущие к домам и к самым необходимым местам сельского обитания, а со снегом пришли и морозы. Зима легла сразу, без слякоти и оттепели, как будто соревнуясь с тяжелыми боями на холодных полях сражений, покрытых серым, изрытым и перемешанным орудийными снарядами снегом, который прикрывал тела солдат, отдавших свою жизнь в эту страшную, неумолимо жестокую зиму тысяча девятьсот сорок первого года. Немец подходил к Москве! Страна напрягала все силы, чтобы отстоять столицу. Всё было брошено на отражение натиска отборных дивизий одной из сильнейших армий мира того времени, на которую работала вся Европа, умножая её военный потенциал оружием и собственными солдатами. Гром орудийных залпов, содрогавших землю и рвавших воздух на части был далеко, почти у самых стен Москвы, а тут, в селе, где Сёма нашёл своё пристанище, чувствовалась какая-то неуверенность в завтрашнем дне. Всё чаще доходили слухи о страшных казнях, о массовых расстрелах в городах и сёлах, оккупированных фашистами. Но жизнь наперекор всему продолжалась. Морозы усиливались, иногда с ветром, который просто обжигал лицо, усложняя дыхание. Село лежало в сугробах, снежная белизна которых сливалась с белыми, покрытыми снегом крышами домов, над которыми вился дымок, пробиваясь сквозь густой морозный воздух и сгибаясь под напором порывистого ветра. Улицы были безлюдны, и казалось, что в селе никто не живёт, а дымок над крышами – так это просто дополнение к зимнему пейзажу. Жизнь теплилась только во дворах, где каждый хозяин был занят своими повседневными хлопотами. Антонина Петровна и Сёма, как и все сельчане, трудились с утра до ночи, управляясь со своим хозяйством, а дня через три, когда снова пошёл снег, ранним утром в село въехали розвальни, запряженные парой упитанных лошадей и, подъехав к бывшему сельсовету, где ныне заседал староста, остановились. Шесть полицейских слезли с саней и скрылись за дверьми дома, а минут через пятнадцать, утопая в глубоком снегу, ходили по дворам, выгоняя всех на очистку дорог. Сначала очистили центральную улицу села, а затем дорогу, ведущую к шляху, а уж потом, на отведенном участке, очищали шлях. До войны, до оккупации, это делали трактора, а теперь люди. Работали, невзирая на мороз и ветер, до самой ночи, а на следующее утро снова всех гнали на работу и так четыре дня подряд, а всеми своими домашними делами сельчане должны были заниматься поздно ночью. В конце концов, Антонина Петровна простудилась и слегла, и Сёма метался, управляясь всем тем, чем всегда была занята она: варил, настаивал травы, поил и лечил маму–Тоню. Когда Сёма доил корову, а делал он это далеко не умело, в сарай вошёл староста села Салывон. Постоял, посмотрел, как Сёма приспосабливается, подошёл, отстранил его, сел на табуреточку, хорошо промыл вымя и подоил корову.

– Это почему ты вдруг в доярки записался? – смеясь, спросил он. – А где Антонина?

– Мама–Тоня заболела. Вот мне и приходится делать всё самому, – ответил Сёма, подкладывая сено корове. – Вы уж меня извините, но мне нужно ещё еду кабанчику дать, – глядя на старосту, как бы виновато произнёс Сёма.

– Молодец, Коля! Сразу видно сельскую закваску! – сказал Салывон и, похлопав Сёму по плечу, продолжил: – Ну, что ж, трудись, авось кто придёт да поможет тебе и поухаживает за Антониной, пока она болеет.

Он пожал Сёме руку и направился к выходу. Вскоре пришла Ярина Матвеевна и у крыльца встретила Сёму, выходящего из дома с ведром, в котором был корм для кабанчика.

– Здравствуй, Коля! Что это у вас тут стряслось, что сам староста пришёл и сказал, чтобы я пошла да проведала Антонину?

– Здравствуйте, Ярина Матвеевна! Лежит мама–Тоня. Заболела она, – с грустью ответил он.

– Ну, ничего! Не переживай, не переживай, Коленька! С Божьей помощью подымем маму твою! Всё будет хорошо! – с этими словами она вошла в дом, а Сёма пошёл кормить кабанчика.

Тяжело, очень тяжело болела Антонина Петровна, и в это время так не хватало Ефросиньи Афанасьевны – бабы–лекарки, которая, как ушла лечить людей по окрестным сёлам, так и пропала, как в воду канула. Но, благодаря её лекарствам, всем тем настоям, которые остались ещё с того времени, как болел Сёма, и благодаря заботам со стороны преданной подруги и названого сына, Антонина Петровна на пятый день поднялась с постели и потихоньку начала ходить по дому, чему были бесконечно рады её лекари–спасители. Время шло, Сёме стало легче управляться с хозяйством, мама–Тоня тоже включилась в домашнюю работу, а к Новому Году решили заколоть кабанчика, который, как говориться «созрел», да и с кормами становилось всё тяжелее и тяжелее. Наметили день, и Антонина Петровна, пошла, договориться с дядькой–Якименко, с сельским колием, который был мастером своего дела, и его услугами пользовалась большая часть сельского населения; но когда Сёма увидел так называемого мастера, то ему показалось, что он где-то уже видел это лицо. И вдруг он вспомнил и мысленно увидел то, что напомнила ему физиономия дядьки Якименко – Лиза, душащая убийцу своего сына и бегущих двух полицаев, из которых один был просто, как две капли воды похож на человека, который пришёл колоть кабанчика, но тот был намного моложе этого человека, а может быть, это просто показалось?! Но Сёма уже не мог освободиться от нахлынувших видений, того невообразимого ужаса. Он подошёл к Антонине Петровне и попросил:

– Мама–Тоня, я не могу помогать, я.. я… – Он не мог говорить, горло сдавили спазмы, он глядел на неё, а в глазах застыла мольба, и Антонина Петровна, ощутив своим материнским сердцем его состояние, быстро проговорила:

– Что ты? Что ты, Коленька, я и не думаю, чтобы ты помогал, мы и сами управимся тут, а ты подготовь баньку, ведь после всего и помыться не грех. Ну, так как? Согласен?

– Спасибо, мама–Тоня! – он улыбнулся в знак благодарности и направился к колодцу.

Когда уже осмолили лежащего кабанчика, а смолили не паяльной лампой, а соломкой, то вдруг из-за спины Антонины Петровны послышался голос Салывона.

– Здравствуй, Антонина! Кабанчика освежаешь? Это хорошо! Значит, праздновать будем! Да и колия выбрала – что ни на есть, самого лучшего мастера! – сказал и засмеялся. Антонина, повернулась к говорящему с улыбкой.

– Здравствуй, Салывон Илькович, наш дорогой староста! Правду говоришь! И мастера, и хорошего человека заимела! А что? Завидки берут?!

Она засмеялась, да так задорно, что и Якименко и Салывон невольно поддержали её весёлость своим громким смехом.

– Пошли, Антонина, поговорить надо, – сказал Салывон и направился к дому, а за ним пошла и Антонина Петровна. Она шла не спеша, раздумывая над тем, какой это разговор может быть между ней и старостой села, которого немцы только–только выдвинули в начальство. Что может таить в себе этот разговор и какая опасность поджидает её? Шла и думала, а на дворе, после сильного мороза, стояла небольшая оттепель, пригревало солнышко, а снег как бы осел, понизив свои сугробы, но это временное тепло уже завтра может превратиться снова в жгучий мороз. Зима есть зима, а в зиму тепла не жди… Салывон, постоял на крыльце дома, поджидая Антонину, чтобы вместе войти в дом.

– Ну, что, Салывон Илькович, присаживайтесь, гостем будете, – приветливо обратилась она к старосте. – Вот шла я и думала, какой может быть ко мне разговор? Не сватать ли снова решил меня, или, что подумал насчёт колия нехорошее? Так ведь я не свободна, чтобы меня сватать, а колий?.. Что колий? Как пришёл, так и ушёл, я его и знать, почти не знаю.

– Вот, вот, не знаешь, а говоришь: «хороший человек»! Так знай, что этот дядько Онисий в тридцать восьмом освободился по амнистии и переехал в наше село, а до этого был в банде Горбаня. Гулял, пока не уничтожили банду. Многих судили и его тоже. Горбаня расстреляли, а Онисий отсидел. За эти три года, что живёт в селе, считай, ни с кем не подружился, а как пришли немцы, то его сыновья пошли к ним на службу. Старший Лёнька в карательном отряде Сумской области, где главным – Павло Батюта, а младший в Харькове в карательном полицейском батальоне, который возглавляет унтершарфюрер СС Александр Посевин, страшный человек, хотя и не немец. Вот я и хотел бы тебя предупредить, чтобы не откровенничала с Якименко–старшим. Как колий, как мастер он хорош, убивать умеет, а вот как человек? Кто его знает, что у него на душе? Лучше поберечься, как говорится: бережённого Бог бережёт – вот так-то, Антонина. А поговорить я хотел о том, что нашим детишкам школа нужна, война войной, а их грамоте учить надо. Вот и займись этим благим делом. Ведь вся надежда на тебя. Получил я директиву: «Учить, только считать, читать и писать, по программе не выше четырёхклассного образования. Больше, видишь, нашим детям знать нечего, но обязательно, чтобы висел портрет Гитлера». Это указание свыше. Думаю, что справишься! Ах, да! Забыл совсем! Под Москвой немца здорово побили и отогнали от столицы. Ну, я пойду, а то и так у тебя засиделся, могут и впрямь чего подумать!

Он попрощался и ушёл, а Антонина Петровна продолжала сидеть и никак не могла понять, что за человек этот Салывон, с открытой ли душой говорил всё это, или провоцирует, чтобы вызвать на откровенный разговор? Ведь это уже не тот Салывон, которого она хорошо знала, а староста, немецкий ставленник, так что с ним нужно быть поосторожнее и ухо держать востро! Придя к такому решению, она вышла во двор, подошла к сараю, где орудовал Онисий, и увидела, что работа уже почти завершена, да так чисто и аккуратно, что без похвалы не обошлось. А когда пришло время к оплате, то оказалось, что колий за свою работу денег не берёт, а указывает какой кусок мяса и сала стоит его работа. Расплатившись, Антонина Петровна вместе с Сёмой начали переносить всё в дом и укладывать на заранее приготовленный стол, а то, что не поместилось, сложили в корыто. Трудились почти до полуночи, всё обработали, и теперь зима была не страшна. А время мчалось неудержимо, один день сменялся другим и тысяча девятьсот сорок первый год остался позади. Зашагал новый тысяча девятьсот сорок второй год, год тяжелейших сражений и новых, неисчислимых потерь. Вся земля, где проходили ожесточённые бои, была пропитана человеческой кровью, а село, спрятавшееся в снежных сугробах, жило своей повседневной жизнью, тяжестью военного, оккупационного времени, в борьбе за выживание. Антонина Петровна, по указанию старосты, организовала учебный класс, в котором учились одиннадцать учеников. Конечно, в селе было больше детей, но многие родители боялись отпускать их на учёбу, ведь время было неспокойное, всё могло случиться. Занятия проводились четыре дня в неделю, по три часа в день, и Сёме снова прибавилось работы по хозяйству, а в январе из-под Харькова приехала свекровь Антонины Петровны, Варвара Ивановна.

Сёма был в доме, когда увидел в окно, как во двор въехали сани розвальни, лошадка была вся покрыта инеем, но и возница, и женщина выглядели не лучше. Как только они вошли в дом, то первое, что спросила вошедшая женщина, увидев Сёму:

– Ты кто?

– Я Коля! – ответил он.

–Так, так! Это уже что-то, раз ты Коля, а Антонина где?

Сёма смотрел на вошедших, которые начали снимать с себя одежду, не обращая на него никакого внимания, и как-то взволнованно, спросил:

– А вы кто?

– Я Варвара Ивановна – мать Кости, мужа Антонины, – с улыбкой ответила она, – и как уж водится, её свекровь. Вот так-то, Коля! А ты спрашиваешь, кто мы? Вот он, – она указала на мужчину, – мой сосед и зовут его Ефрем Кириллович. Да! Ты так и не ответил, где сейчас Антонина и скоро ли придёт?