Повар Гиви и полковник Саркисов следили за мной волчьими глазами и, конечно, ждали решения наркома. Только вот непонятно было, почему Лаврентий Павлович тянул с моей казнью? Глаза его были отрешенны, ухо и правое веко опухли. Никто не мог знать, на кого обрушится в любую минуту его гнев. Дело заметно шло к взрыву. Вот он постоял на балконе, потом вошел в комнату и увидел портрет товарища Сталина в прозрачном чехле. И сразу взвинтился:
— Что это значит? Кто мне объяснит?!
Из кухни выскочил Гиви. Узкое лицо его было бледным.
— Это Вано принес еще в сорок втором. Вы приказали доставить из поезда.
— Помню! — заорал Берия. — Это нужно было повесить в бункере, в моем кабинете.
Гиви почти прошептал:
— Но оттуда бы Вано не вернулся…
Нарком подошел к повару и в упор посмотрел на него.
— Это ты сам придумал или вместе с Вано?
Лицо Гиви из бледного стало огненным.
— Умники-самоучки… Перехитрили самих себя! — угрюмо сказал Лаврентий Павлович. — Посчитали — нарком истукан. Ни о чем не думает, только командует. А я хотел, чтобы Вано увидел сына! Там, в последний раз…
Он грустно вздохнул, расстегнув полы кителя.
Этим поступком Лаврентий Павлович потряс меня, хотя я и была очень встревожена. И даже черствый душой полковник Саркисов, казалось, удивился: уж чего-чего, а такого человеческого поступка никто от наркома не ожидал. И потому большие, навыкате глаза Саркисова вдруг часто заморгали, и он долго смотрел на портрет вождя.
Берия зашагал прочь от портрета.
Ближе к полудню, когда нарком уже дважды успел дать разгон поисковой группе, прикатил на полуторке старик Вано. Он привез продукты и в двух плетеных корзинах бутылки с вином. Голова Вано сильно побелела, и вообще он выглядел усталым и был небрит. Сгружая из кузова товар, он кого-то искал глазами на балконе и в окнах. Мне показалось, что меня.
— Доброе утро! — поприветствовал он всех. И сразу почувствовал напряженную обстановку.
— Что-то случилось?..
— Да, — сказал полковник Саркисов.
Нарком вышел на балкон и хмуро потрогал наклейку на виске. Я выглянула из-за его плеча.
Вано, встретившись, наконец, со мной глазами, повеселел.
— Лаврентий, я маленький человек… Не имею права задавать лишние вопросы. Но что стряслось? — поднявшись в квартиру, переспросил он.
— Что стряслось?! Не видишь?! — как бы пожаловался нарком.
— Вижу. Но кто?..
— Ищет охрана, кто. Найдет. А ты, если приехал, садись к столу.
Разговор не клеился. У Лаврентия Павловича было не только озлобленное, но и неопределенное состояние. Мирное время оказалось для него нисколько не спокойней военного. И, возможно, впервые он почувствовал, как дотянулась до него карающая рука. Безропотное терпение людской толпы кончилось. На ноги были подняты все местные органы НКВД. Дело пахло большой кровью.
А Вано спокойненько выпил стакан чая и посмотрел на меня.
— Я хорошо служил тебе, Лаврентий? — спросил он.
— Да, — кивнул нарком. Помятое лицо его занемело и насторожилось. Он пытался уловить ход мысли своего верного «прислуги за все».
— Ты мингрел и я мингрел.
— Это так.