Действительно, Временное Приамурское правительство и другие антибольшевистские группировки провели против ДВР целый ряд военных операций. Хотя летом 1921 года войска Унгерна, атаковавшие Забайкалье с монгольской территории, были разгромлены, владивостокское правительство, казалось, одерживает верх в возобновившейся Гражданской войне к востоку от Байкала. В августе 1921 года Хрисанф (Христиан) Платонович Бирич, бывший ссыльный, а затем рыбопромышленник, и уссурийский казак Валериан Иванович Бочкарёв организовали военную экспедицию на Камчатку[724], чтобы взять под контроль северную часть побережья, а затем двинуться в Якутскую область. По словам Владимира Петровича Аничкова, арендовавшего комнаты в доме Х. П. Бирича, план был вдохновлен его женой Пелагеей Петровной Бирич и поддержан Н. Д. Меркуловым. В сентябре 1921 года экспедиция заняла Петропавловск, подтвердив заявления Временного Приамурского правительства, что Камчатская область теперь находится под его властью[725]. В ноябре 1921 года несколько тысяч противников большевизма, в первую очередь каппелевцы, называвшие себя белоповстанцами, чтобы избежать нарушения соглашения с Японией от 29 апреля 1920 года, атаковали Анучино, центр пробольшевистского партизанского движения, и в конце месяца столкнулись с регулярной армией ДВР. Войска Викторина Михайловича Молчанова обратили НРА в бегство и 22 декабря 1921 года взяли Хабаровск. По словам Молчанова, план белоповстанцев, разработанный Вержбицким, заключался в том, чтобы разжечь народные восстания против большевиков, – но он не сработал[726].
Читинское и владивостокское правительства были вынуждены иметь дело с крайним разнообразием дальневосточного населения. Для обоих правительств важную роль в политике и экономике играли как крупные меньшинства – бурят-монгольское, корейское, украинское и китайское, – так и меньшие по размеру, но существенные еврейская, тюрко-татарская и японская общины, а также сообщества коренных народов Дальнего Востока[727]. Чита и Владивосток были не только озабочены тем, как расширить свою социальную базу и продемонстрировать свою инклюзивность как «третьего пути» в Гражданской войне, но и стремились вовлечь меньшинства в военные операции, а также, в случае ДВР, в экспорт революции в Азию.
Несмотря на интернационализм большевистских лозунгов, депутаты Учредительного собрания Дальнего Востока от меньшинств оказались вынуждены защищать право на национальное самоопределение. Эсер Петр Никифорович Дамбинов, Гомбожаб Цыбиков, Жамьян Шойванов и другие бурятские депутаты приняли участие в разработке законодательства по этническим меньшинствам вместе с политиками-корейцами (Хван), евреями (Абрам Давидович Киржниц) и украинцами (Лукьян Родионович Глибоцкий и Василий Афанасьевич Кийович). Дамбинов и Цыбиков были избраны в Комиссию по выработке Основного закона и подкомиссию туземных дел. Кийович участвовал в выборах по списку Хабаровской уездной рады, но его поражение не помешало ему принять участие в законодательной работе[728].
Конституция ДВР предоставляла «всем туземным народностям и национальным меньшинствам» на территории республики право на «широкое самоопределение» и учредила Министерство по национальным делам, которое сначала возглавил меньшевик-латыш Лукс, а затем большевик-бурят Матвей Иннокентьевич Амагаев. Задачей Министерства было осуществление на деле конституционных положений и разработка дополнительных законов. Согласно Конституции, буряты были единственной группой населения, имеющей право на территориальную автономию, которой их политики требовали начиная с 1917 года. Проект Киржница из Бунда заложил основу для культурно-национальной (экстерриториальной) автономии других национальных меньшинств[729]. Эти две идеи – территориальная автономия, которую предпочитали эсеры и некоторые другие социалистические националистические группы, и экстерриториальная автономия, предложенная австромарксистами и в дальнейшем разрабатываемая Бундом, – были частью леволиберального дискурса в последние годы Российской империи и после Февральской революции. В 1917 году их подробно обсуждали сибирские областники, а в 1918 году экстерриториальная автономия вошла в Конституцию УНР[730].
Но лишь буряты смогли хотя бы отчасти осуществить свое право на административную, судебную, экономическую и культурную национальную автономию в соответствии с Конституцией ДВР. И в этом опять была заслуга бурятских политиков. В последний день Учредительного собрания, 27 апреля 1921 года, бурятские депутаты провозгласили себя Бурят-монгольским съездом и сформировали Временное управление Бурят-монгольской автономной области (БМАО) в составе ДВР[731]. Хотя Политбюро высказалось в поддержку бурят-монгольской автономии еще в октябре 1920 года, ее осуществление на деле было затруднительным из-за конфликтов с властями неавтономных областей республики, а также склонности руководства ДВР к русскому национализму. Принятие законодательства откладывалось на протяжении месяцев. Временное управление БМАО получило правовое оформление лишь законом от 18 августа 1921 года[732]. Поскольку точные границы автономной области не были обозначены, конфликты за землю, особенно обострившиеся между различными группами населения с лета 1917 года, не прекратились. Продолжалась и эмиграция бурят-монголов во Внешнюю Монголию[733]. Кроме того, некоторые бурят-монголы были против автономии. Против бурятских националистов выступало религиозное балагадское движение под руководством буддийского монаха Лубсан-Сандана Цыденова, попытавшееся в 1919 году создать независимое теократическое государство[734].
Агван Доржиев, видный буддийский монах, служивший посредником между царским, а затем советским правительством и Тибетом, подчеркивал интернационалистский аспект национального самоопределения в постимперской России, первоначально выдвинутый Элбеком-Доржи Ринчино в 1920 году[735]. Но, в отличие от Ринчино, Доржиев в обращении в Наркоминдел и Наркомат по делам национальностей (Наркомнац) летом 1921 года говорил не о распространении мировой революции, а о создании буферных государств, разделяющих великие державы. Прибайкалье, Забайкалье, Монголия и, возможно, Тибет должны были стать буфером между Россией, Японией и Китаем – этот план очень напоминал выдвинутый в 1919 году проект монгольской федерации. В то же время Доржиев утверждал, что советское влияние позволяет построить новую жизнь на основе проникших в Монголию революционных идей, и указывал, что улучшение материальных условий населения поможет распространению влияния большевиков[736]. Наряду с успехом Монгольской революции в 1921 году усилия Доржиева, безусловно, внесли свой вклад в создание бурят-монгольских автономий как в ДВР, так и в РСФСР (в начале 1922 г.). Кроме того, в 1921 году он сумел добиться возвращения буддийского храма в Петрограде общине буддистов[737].
Все коренные народы, кроме бурят, чаще всего назывались в документах ДВР «туземными племенами». Несмотря на отказ от уничижительного термина «инородец», они по-прежнему воспринимались властями как варвары. Правительство ДВР придерживалось европоцентричного патернализма, считая, что эти «вымирающие» племена не имеют собственной культурной жизни и нуждаются в защите, а не в праве на культурно-национальную автономию[738]. В полном соответствии с классификацией царского времени они подразделялись на оседлых, кочевых и бродячих[739]. Предполагалось предоставить им право самоуправления и особые экономические права на определенных территориях. Хотя была заявлена цель не сбора налогов, а «поднятия культуры»[740], «инородческий вопрос» нужно было решить, потому что и для ДВР, и для РСФСР по-прежнему был важен доход от пушного промысла, которым в том числе занималось и коренное население[741]. Тем не менее осуществление проекта на деле снова затянулось.
Австромарксистские идеи, пользовавшиеся поддержкой бундовцев и сибирских областников, были включены в первый законопроект об автономии национальных меньшинств, населяющих ДВР, составленный меньшевиками Луксом и его заместителем Яном Яновичем Петровичем. В 1917 году Лукс принимал участие в дискуссиях о национальном самоопределении с сибирскими областниками и включил результаты этих дискуссий в законопроект[742]. Согласно законопроекту, все граждане ДВР, принадлежащие к той или иной национальности, объединялись в общегосударственный автономный национальный союз, подобный тем, что были предусмотрены Конституцией УНР[743]. Каждый гражданин ДВР мог вступить в такой союз или покинуть его. Автономные национальные союзы имели право издавать обязательные для своих членов постановления, представлять соответствующие национальности, организовывать школьное обучение на родных языках, собирать налоги со своих членов и разрешать другие экономические, культурные и административные вопросы. Согласно законопроекту только украинцы, евреи, тюрко-татары и корейцы могли немедленно осуществить свое право на культурно-национальную автономию, что фактически делало их нациями-основательницами ДВР наряду с русскими и бурятами. Те, кто принадлежал к другим этническим группам, должны были подать заявку в Министерство по национальным делам. Подобные заявки должны были подписать по крайней мере 500 граждан ДВР, обладающих правом голоса[744].
В отличие от Конституции УНР законопроект об автономии национальных меньшинств, населяющих ДВР, даровал лицам без гражданства и иностранцам право вступления в подобные экстерриториальные сообщества. Министерство по национальным делам объяснило, что лицам, проживающим в ДВР, но не являющимся ее гражданами, может быть предоставлено активное избирательное право, поскольку национальная принадлежность не зависит от гражданства, что особенно актуально для украинцев и корейцев. Кроме того, весь проект основывался на уже существующих местных органах самоуправления – еврейских общинных советах, украинских радах и корейских национальных советах, в которые входили и иностранные граждане[745].
Министерство по национальным делам установило связь с общинами и политическими организациями меньшинств и начало внедрение системы культурно-национальной автономии на местах, а меньшинства получили представительство при Министерстве национальных дел. Школа передавалась национальной организации в том случае, если по крайней мере 75 % ее учеников принадлежали к данному меньшинству и если родители этих учеников входили в организацию[746]. К ноябрю 1921 года национальные школы исчислялись десятками – в первую очередь это были украинские школы в Амурской и Приамурской областях. Хабаровская учительская семинария включила в программу украинский язык и литературу; в Свободном открылась отдельная украинская учительская семинария. В ноябре 1921 года Министерство по национальным делам позволило Благовещенской уездной раде организовать культурно-национальную автономию в Амурской области, а ее глава, Николай Михайлович Левицкий, был признан главой национального подотдела при Амурском областном управлении[747].
Недофинансирование и нехватка кадров во всех отделах Министерства по национальным делам помешали осуществлению его программ. Более того, в случае евреев и тюрко-татар передача школ национальным организациям оказалась проблематичной. Конституция ДВР запрещала религиозное образование, но его отмена означала, что школы останутся без финансирования со стороны религиозно-национальных организаций. Тем не менее конференция Министерства по еврейским делам, состоявшаяся в сентябре 1921 года под председательством Лукса, не позволила ввести религиозное образование. Кроме того, еврейские активисты спорили, какой язык признать национальным и сделать основой еврейского национального строительства – идиш или иврит[748].
Раскол корейских активистов на три группы, Иркутскую, Шанхайскую (Читинскую) и Благовещенскую, вредил как корейскому самоуправлению, так и планам большевиков по экспорту революции в Восточную Азию. В январе 1921 года в Амурской области почти дошло до вооруженного столкновения между корейскими членами НРА под предводительством Ильи Харитоновича Пака и сторонниками Всекорейского национального совета, который Чита по-прежнему отказывалась признавать. Русское командование НРА предотвратило столкновение. В марте 1921 года члены Иркутской группы при поддержке Бориса Захаровича Шумяцкого создали Корейский революционный военный совет, который возглавил партизан-грузин Нестор Александрович Каландаришвили. Ожидалось, что Корейский революционный военный совет возьмет под контроль всех корейских партизан ДВР. В этом же месяце съезд партизан в самой республике избрал Корейский военный совет, которому подчинился Объединенный сахалинский партизанский отряд, разместившийся в окрестностях города Свободного. В мае 1921 года съезд Корейской коммунистической партии (Иркутской ККП) в Иркутске обозначил формальное возникновение корейской организации, подобной РКП(б), но не привел к консолидации корейского социалистического движения. Съезд и ЦК Иркутской ККП под председательством Нам Ман Чхуна не допускали в свой состав членов Шанхайской группы[749].
Шумяцкий, поддерживавший Иркутскую группу, контролировал ход съезда и был одним из главных архитекторов ККП. Он рассчитывал, что она станет дисциплинированной партией, откажется от «буржуазной психологии» и «индивидуализма» и разорвет связи с умеренными социалистами и националистами. 18 мая 1921 года ЦК Иркутской ККП обратился ко всем советским ведомствам с требованием не связываться ни с какими другими корейскими организациями без его рекомендации. Через несколько дней Шумяцкий потребовал, чтобы исполком Коминтерна лишил Пак Динь Шуня всех мандатов. Но Пак Динь Шунь не только сохранил свое влияние среди корейских социалистов, но и сумел созвать еще один учредительный съезд Корейской коммунистической партии (Шанхай, 20–23 мая 1921 г.), создав альтернативную партию (Шанхайскую ККП). Чичерин, со своей стороны, в резкой форме отверг требование ЦК Иркутской ККП о предварительной консультации с организацией, назвав его «неслыханным и прямо-таки чудовищным»: он не признавал за Иркутской КПП монопольного права на корейское революционное движение[750].
Попытки Иркутской группы подчинить себе корейских партизан в Амурской области с помощью Каландаришвили привели к вспышке насилия, оставшейся в истории как Амурский инцидент. Объединенный сахалинский партизанский отряд под руководством Ильи Харитоновича Пака отказался признать Корейский революционный военный совет Каландаришвили. НРА получила приказ разоружить партизан, и 28 июня 1921 года произошла стычка, в результате которой погибло от 118 до 400 партизан, многие из которых утонули в реке Зее. Амурский инцидент возмутил Шанхайскую группу. Ли Дон Хви и другие ее участники написали письмо Георгию Ивановичу Сафарову, потребовав освобождения арестованных партизан. Блюхер, только что формально возглавивший НРА, в позднейшем докладе обвинил во всем корейских партизан. По словам Блюхера, они продолжали притеснять местное население, как и тогда, когда служили под командованием Якова Ивановича Тряпицына. Он подчеркнул, что отряд корейских партизан не подчинился ни Каландаришвили, ни областному командованию НРА[751].
В ноябре 1921 года, после того как Шанхайская группа потребовала отзыва Шумяцкого, Коминтерн создал комиссию по расследованию инцидента. По итогам расследования задержанные корейцы были помилованы. Но это не привело к примирению Шанхайской и Иркутской групп. Тем временем благовещенский Всекорейский национальный совет вообще оставался вне любых попыток большевиков по объединению корейских социалистов, и даже после отзыва Краснощёкова, по-видимому находившегося в личном конфликте с этой организацией, ситуация не изменилась. Дальбюро 23 ноября 1921 года отказало Всекорейскому национальному совету в признании, сославшись на его связи с эсерами и меньшевиками, и предложило регистрировать только организации корейских рабочих[752].
Китайцы, тоже игравшие важную роль в экспорте революции в Азию, оказались исключены из процесса национального строительства в ДВР. Впрочем, китайские представители, похоже, не возражали против этого. Когда в 1921 году в Благовещенске произошла попытка привлечь китайцев к военной службе, китайский консул выразил протест: он считал, что китайцы в ДВР де-факто обладают экстерриториальным статусом[753]. Китайцев представляли не только консульства, но и организации, основанные на экономических и политических интересах, – например, общества китайских торговцев, в число которых входил Восточно-Сибирский китайский национальный союз с несколькими отделениями. С административной точки зрения китайцы находились в ведении Министерства иностранных дел, а не Министерства по национальным делам[754]. Министерство иностранных дел учредило китайский подотдел в своем дипломатическом отделе и внесло вклад в разработку законодательства о торговле, паспортах и других вопросах, важных для китайских и других иностранных граждан[755].
Связи между властями ДВР и китайским населением были особенно интенсивными до конца мая 1921 года, пока ДВР не утратила контроль над Приморской областью, где жило большинство китайцев. Вместе с генеральным консулом Китайской республики Министерство иностранных дел попыталось решить серьезнейшую проблему, связанную с безопасностью, – деятельность бандитов-хунхузов и других вооруженных группировок. Хунхузы прочно ассоциировались с китайцами, но на самом деле включали в свой состав и русских, и корейцев, и представителей других этнических групп. Их деятельность приносила вред большинству населения, но они пользовались поддержкой некоторых местных жителей и, вероятно, японских военных. Кроме того, хунхузов было нелегко отличить от отрядов антияпонских партизан, которые объединялись по политическому принципу, но тоже могли заниматься вооруженным грабежом[756].
Сотрудничество между Министерством иностранных дел, китайскими консульствами и китайскими организациями способствовало достижению еще одной важнейшей цели ДВР – установлению дружественных отношений с государствами Восточной Азии для стимуляции торговли и смягчения дипломатической изоляции Советской России. Способствовало сотрудничеству и присутствие на китайской земле множества российских граждан. По обращению китайских организаций и консульств и под их гарантию Министерство иностранных дел добивалось освобождения из-под стражи арестованных китайских граждан, в том числе главы верхнеудинского отделения Восточно-Сибирского китайского национального союза, задержанного Госполитохраной. Некоторые китайские граждане получили право покинуть ДВР и вернуться в Китай без уплаты выездных сборов[757]. Кроме того, китайские организации сумели смягчить экономический режим ДВР для китайцев. Например, Хун Яо, председатель правления Восточно-Китайского национального союза, обратился к властям Забайкальской области с протестом против обысков и реквизиций у китайских купцов в Нерчинске и добился возвращения конфискованных средств[758].
В отличие от китайцев и японцев, к которым относились как к иностранным подданным, имевшим свои независимые государства, тем национальностям, у которых были новые независимые государства на территории бывшей Российской империи, приходилось сложнее. Патриотизм более не требовал подчинения российскому правительству. У украинцев была Украина (или хотя бы представление о ней), куда многие хотели вернуться; многие поляки, латыши и эстонцы уехали в свои получившие независимость страны[759]. Власти ДВР не поддерживали репатриацию и эмиграцию. Осенью 1921 года Чита отказалась признавать иностранными гражданами тех, кто родился на территории Латвии, Литвы, Эстонии и Польши, но мог подтвердить свое иностранное гражданство из-за отсутствия соглашений между этими странами и ДВР[760].
Временное Приамурское правительство никогда не рассматривало возможность создания территориальных автономий. В этом отношении оно следовало подходу колчаковской администрации, представляя себе будущую Россию единой и неделимой. Но отсутствие отчетливо сформулированной политики управления разнообразием не всегда отталкивало меньшинства от Владивостока и других центров антибольшевистской оппозиции. В войсках Унгерна были бурят-монголы, несмотря на конфликт между известными бурят-монгольскими политиками и Семёновым. Многие корейцы поддержали переворот Меркулова. 2 июня 1921 года никольск-уссурийская газета «Приморская мысль» опубликовала приветствие Я. А. Кима, председателя Центрального правления корейских национальных обществ в Приморской области, генерал-лейтенанту Иннокентию Семеновичу Смолину, караиму по происхождению и командиру каппелевцев. В этом обращении Я. А. Ким от лица 100 тысяч корейских жителей Южно-Уссурийского края приветствовал передачу власти умеренным элементам и выражал надежду, что интересы корейского населения тоже будут учтены. Смолин ответил, что этот вопрос не входит в его полномочия. Более того, он назвал корейцев и русских «соседними и дружественными народами», не включая тем самым корейцев в состав российской нации. Несмотря на это, некоторые корейские депутаты предпочли покинуть парламент ДВР, чтобы попытать счастья на выборах в будущее Приамурское Yародное собрание. К. П. Ким, Тихон Вениаминович Огай, Яков Андреевич Ким и Лев Петрович Цой были избраны в новый владивостокский парламент[761].
Украинские активисты тоже отнеслись к Временному Приамурскому правительству терпимо и ожидали, что оно удовлетворит культурно-национальные нужды украинского народа. В интервью украинской газете В. Ф. Иванов утверждал, что его кабинет поддерживает принципы культурно-национальной автономии. Хотя владивостокское правительство так и не приняло никаких конкретных положений о меньшинствах[762], местные органы самоуправления занялись рядом вопросов, связанных с корейцами. В июле 1921 года Никольск-Уссурийская уездная земская управа обсудила реформу русских школ в корейских деревнях, рассмотрев возможность введения корейского языка как отдельного предмета, и предложила изучить перспективы этой реформы вместе с корейскими депутатами Приморского областного земского собрания[763].
Впрочем, перспективы национального самоопределения в Приамурском государственном образовании все равно выглядели неважно, как в силу отношения к этому вопросу многих представителей приамурских властей, так и в силу общего неуважения к таким учреждениям, как земства и парламент. 6 сентября 1921 года «Приморская мысль» сообщила, что корейские организации обратились в Никольск-Уссурийскую городскую управу с просьбой об отводе земельных наделов и жалобой на дискриминационную политику – даже те корейцы, которые были российскими гражданами, должны были прожить на одном месте десять лет, чтобы получить право выкупа земли в собственность, в то время как на других граждан подобные ограничения не накладывались. Городские депутаты и чиновники разошлись во мнениях по этому вопросу. Некоторые указывали на «корейское засилье» и заявляли, что корейцы совсем не считаются с русскими. Другие выступали против дискриминации по этнической принадлежности. Одержали верх противники корейцев. Городская дума не только сохранила ценз оседлости для корейцев с российским гражданством, но и вновь ввела ассимиляционную политику в стиле царской России, потребовав, чтобы все постройки были «обязательно русского типа»[764].
Межэтнические трения, безусловно, вносили свою лепту в эксклюзивный национализм приамурских властей. В августе 1921 года «Приморская мысль» писала о стычках русских, корейцев и китайцев в сельских районах Приамурского государственного образования. В декабре 1921 года владивостокская «Крестьянская газета» потребовала, чтобы чиновники проверили документы корейцев и китайцев в Сучанском уезде и удалили оттуда тех, у кого нет права на жительство. Другие областные газеты тоже писали о конфликтах[765].
Впрочем, эксклюзивный национализм приамурских властей был в то же время иррациональным и независимым от реальной конкуренции между этническими группами. Как и в других белых государственных образованиях Гражданской войны, во Владивостоке был широко распространен антисемитизм. Временное Приамурское правительство даже было вынуждено предостеречь население от еврейских погромов, сообщив в официальном заявлении, опубликованном, скорее всего, летом 1921 года, что антисемитские листовки изготовляются коммунистами[766]. Но антисемитская риторика звучала и в ходе дебатов в Приамурском народном собрании, а значит, листовки вполне могли исходить от несоциалистов[767]. Наконец, осенью 1921 года само Временное Приамурское правительство прибегло к откровенно антисемитским формулировкам, обратившись в Токио с просьбой отложить вывод войск и предоставить огнестрельное оружие для борьбы против «банд Дальневосточной республики, состоящих из преступных и интернационалистских элементов и возглавляемых чуждой русскому населению еврейской властью»[768].
Среди меньшинств были и те, кто не проявлял лояльности ни к одному из постимперских образований на российском Дальнем Востоке. К примеру, некоторые корейцы сотрудничали с японцами[769]. Тысячи татар и башкир в зоне отчуждения КВЖД, в том числе те, кто прибыл туда вместе с каппелевцами, не испытывали желания признавать ДВР и РСФСР. Пропагандистская кампания, запущенная ЦК РКП(б) весной 1921 года, с обещаниями амнистии и возвращения на Родину (в национальные автономии в случае татар и башкир), казалось, не оказала на них особого воздействия[770]. Но многие из них не подчинились и владивостокскому правительству. Более того, некоторые японские чиновники и газеты приветствовали тот факт, что они остаются в Маньчжурии, и рассматривали вариант их участия в паназиатском проекте. Мухаммед-Габдулхай Курбангалиев и полковник Султан-Гирей Бикмеев посетили Японию в 1920 и 1921 годах, встретившись с Гото Симпэем и Окумой Сигэнобу[771].
Как Чита, так и Владивосток претендовали на преемственность по отношению к российской национальной государственности, но программа Краснощёкова предусматривала более глубокую вовлеченность ДВР в интернациональную и транснациональную политику. Ожидалось, что иностранные концессии позволят республике обрести поддержку в коммерческих кругах США, что в конечном счете приведет к официальному признанию как Читы, так и Москвы. Концессии должны были подтолкнуть бизнес-круги и в самой Японии к более активным выступлениям против интервенции. Однако усилия ДВР оказались тщетными из-за противоречий между традиционной внешней политикой и тайной революционной пропагандой, и добиться международной поддержки против Японии не удалось. Задача владивостокского правительства была проще – ему всего лишь надо было доказать мнимость независимости ДВР и добиться иностранной поддержки против большевиков, но его притязания на суверенитет звучали неубедительно из-за зависимости от Японии.
Хотя регионализм Краснощёкова, то есть концентрация всей азиатско-тихоокеанской политики в Чите, вначале получил одобрение Чичерина, московское руководство предпочло сделать центром транснациональных операций в Восточной Азии Иркутск. Согласно резолюции ЦК РКП(б) от 4 января 1921 года, коммунистическая пропаганда могла помешать важнейшей задаче ДВР, а именно сохранению мира с Японией. Но резолюция не уточняла, означает ли это полное исключение ДВР из транснациональной деятельности. Это умолчание, а также медленность связи между Москвой и Иркутском, с одной стороны, и Китаем, с другой стороны, позволили Юрину, официально находившемуся в Китае с дипломатической миссией, в конце 1920 – начале 1921 года подчинить себе Григория Наумовича Войтинского. Тем временем Дальбюро попыталось добиться прикрепления к себе Секвостнара, обратившись с соответствующим запросом в Сиббюро: таким образом Дальбюро пыталось закрепить за собой роль центра восточноазиатской политики[772]. В конце января 1921 года Дальбюро было вынуждено смириться с передачей транснациональной политики в Иркутск, но все равно продолжало сотрудничать с Шанхайской группой корейских социалистов. Кроме того, даже после того, как в Иркутске был создан Дальневосточный секретариат Коминтерна под руководством Шумяцкого, Дальбюро не торопилось переправлять в его распоряжение китайскую коммунистическую организацию, вызвав жалобы Шумяцкого в ЦК РКП(б) и в Исполком Коминтерна[773].
Японская армейская партия использовала очевидную зависимость читинского правительства от Москвы и участие ДВР в большевистской пропаганде для оправдания своей политики. На колониальной конференции, прошедшей в Токио в мае 1921 года, ее представители утверждали, что эвакуация Приморской области поставит под угрозу японских жителей края, нарушит японский контроль над рыбными промыслами у российских берегов, отрицательно скажется на безопасности корейской границы и приведет к активизации большевистской пропаганды в Корее и Японии. Однако, столкнувшись с неприятием интервенции как внутри Японии, так и за границей, правительство Хары Такаси было вынуждено пообещать вывести войска из Сибири и зоны отчуждения КВЖД при условии, что ДВР гарантирует благополучие японцев в Сибири, хотя Сахалинская экспедиция должна была продолжаться вплоть до урегулирования вопроса о компенсации за Николаевский инцидент[774].
Это решение показывало, что Япония не слишком озабочена политическим устройством ДВР. Напротив, Соединенные Штаты испытывали больший интерес к составу читинского правительства и к степени его зависимости от Советской России и Японии. Последний фактор был важен с точки зрения возможных концессий. Впрочем, в отличие от Великобритании, подписавшей 16 марта 1921 года торговое соглашение с Советской Россией, США скептически отнеслись к большевистским декларациям открытой экономики и отказались устанавливать прямые связи с Москвой[775]. В начале 1921 года Государственный департамент сообщил американскому посольству в Токио, что торговый атташе Джеймс Эбботт и помощник военного атташе майор Уильям Дэвис проследуют в Читу как наблюдатели. В Вашингтоне подчеркнули, что единственная цель миссии – получить информацию о военном, экономическом и политическом положении в ДВР, в том числе о возможностях торговли в ближайшем будущем, выяснить, насколько вероятно сохранение статус-кво и есть ли необходимость отправки консульского работника в Читу[776].
Эбботт и Дэвис прибыли в Читу 20 мая 1921 года, а 6 июля 1921 года, по возвращении в Харбин, донесли в американское посольство в Токио, что положение в Чите «нормальное» и «улучшается в коммерческом плане», что Краснощёков попросил разрешения отправить в США делегацию, дав обещание воздержаться от пропаганды, и что ДВР предоставляет хорошие возможности для инвестиций. Эбботт и Дэвис ожидали сохранения статус-кво[777]. Впоследствии Юрин заметил по этому поводу, что американские представители «были обработаны» в ДВР[778].
[724] ДВР управляла Камчаткой с июня 1921 года. См.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 102 (Протокол № 81 Дальбюро, 26 июня 1921 г.).
[725] Аничков В. П. Екатеринбург– Владивосток, 1917–1922. С. 345–348; Курата Ю. Лагерь русских военнопленных в Хиросаки и факты из жизни Хрисанфа Платоновича Бирича; Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 411–412.
[726] Джон Дж. Стефан писал о 17 тысячах белых повстанцев, но Молчанов в позднем интервью утверждал, что бойцов было от 7 до 10 тысяч человек. По данным советских источников, в наступлении участвовало около 5300 белых (И на Тихом океане…: Народно-революционная армия ДВР в освобождении Приамурья и Приморья, 1920–1922: Сб. документов / Сост. В. О. Дайнес, В. Г. Краснов, Т. Ф. Каряева, В. В. Боброва, Н. Е. Елисеева, В. М. Михалёва, М. В. Стеганцев. Иркутск: Восточно-Сибирское кн. изд-во, 1988. С. 7, 65; Молчанов В. М. Последний белый генерал. С. 177–181; Парфёнов П. С. Борьба за Дальний Восток. С. 327–329; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 149–151).
[727] По приблизительным подсчетам, население на территории ДВР в 1922 году и на бывшей территории ДВР в 1923 году насчитывало 1,2 милионов русских, 350 тыс. украинцев, 110 480 корейцев, 108 800 бурят-монголов, более 100 тысяч китайцев, более 40 тысяч белорусов, 10 600 евреев, 10 тысяч японцев, 9 тысяч турко-татар и меньшие по численности группы поляков, латышей, эстонцев и других новоприбывших. Коренные группы населения включали в себя 8848 тунгусов (эвенков и эвенов), 5 016 гольдов (нанайцев), 4634 гиляка (нивха), 2407 ороченов (вероятно, сюда включены орочены, орочи и удэгэйцы), 1257 ольчей (ульчей), 1362 айна, 1201 якут, 425 самагиров, 423 негидальца, 395 ороков, 160 манегиров, 159 солонов, а также тазы (китаизированные орочены), дауры и другие. В Камчатской области, которую ДВР в марте 1921 года передала Советской России, насчитывалось 4561 новоприбывший (в основном русские), 490 иностранцев и 30 524 представителя коренного населения. См.: РГИА ДВ. Ф. Р-2422. Оп. 1. Д. 61. Л. 1 (Телеграмма от Дальревкома в Наркомнац, 18 ноября 1922 г.), а также коллективную монографию: История Дальнего Востока России от эпохи первобытного общества. Т. 3. Кн. 1. С. 480–481. В этих двух источниках численность большинства групп совпадает, но, согласно телеграмме, в регионе было 767 427 корейцев и 15 солонов, в то время как источники, проанализированные Мухачёвым и его коллегами, не включают якутов. Другие источники сообщают, что на 1922 год на территории ДВР проживали около 700 тысяч корейцев, 200 тысяч украинцев, 12 тысяч евреев и 10 тысяч татар. См.: ГАХК. Ф. Р-19. Оп. 1. Д. 47. Л. 31 (Объяснительная записка к положению о культурно-национальных самоуправлениях экстерриториальных национальных меньшинств ДВР, октябрь 1922 г.); 12 115 чукчей, 9952 тунгуса (сюда входят эвенки, эвены или ламуты, орочены), 7385 коряков, 6207 нивхов, 4159 нанайцев, 3212 самагира, негидальца, ульча, орока и манегира, 2805 камчадалов (ительменов или людей смешанного русско-автохтонного происхождения), 1 817 орочей (удэгэйцев) и тазов, 1457 айнов, 1272 якута и несколько сотен чуванцев и юкагиров на всем российском Дальнем Востоке, включая Камчатскую область, в 1923 году. См.: ГАХК. Ф. Р-58. Оп. 1. Д. 30. Л. 2а–2б (Туземные племена Дальнего Востока, Дальревком, 1923). Указанное в этих документах общее число корейцев является либо ошибкой, попавшей сразу в несколько документов, либо намеренным завышением их численности Правительством ДВР. Численность украинцев остается спорной в силу крайней амбивалентности этнических категорий в изучаемый период. Украинские организации в 1918 году заявляли, что число украинцев на Дальнем Востоке достигает 437 тысяч. Число белорусов тоже сложно выявить, поскольку некоторые из них считали себя украинцами (Черномаз В. А. Украинское национальное движение на Дальнем Востоке. С. 49, 56–57). Согласно официальным данным, как численность, так и состав населения оставались плохо изученными и в 1923 году (Суховий С. Ф. Советский Дальний Восток. Чита: Книжное дело, 1923. С. 7–8).
[728] РГИА ДВ. Ф. Р-4676. Оп. 1. Д. 20. Л. 29–29 об. (Протокол четырнадцатого заседания Учредительного собрания Дальнего Востока, Чита, 8 марта 1921 г.); Д. 84. Л. 3 (Заявление А. Д. Киржница в подкомиссию по туземным делам Учредительного собрания Дальнего Востока, 15 марта 1921 г.); Д. 84. Л. 7–7 об. (Протокол второго заседания подкомитета по туземным делам Учредительного собрания Дальнего Востока, 15 марта 1921 г.); Черномаз В. А. Украинское национальное движение на Дальнем Востоке. С. 373–375, 477–485.
[729] За исключением бурят, группы коренного населения не были включены в категорию национальных меньшинств, но тоже получили право на самоуправление. См.: РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 110. Л. 72 об. – 73 (Основной закон (Конституция) Дальневосточной республики, 27 апреля 1921 г.); Ф. Р-4676. Оп. 1. Д. 84. Л. 10–10 об. (Протокол пятого заседания подкомиссии по туземным делам Учредительного собрания Дальнего Востока, 23 марта 1921 г.).
[730] Bauer O. Die Nationalitätenfrage und die Sozialdemokratie. Vienna: Verlag der Wiener Volksbuchhandlung Ignaz Brand, 1907; Конституцiя Україньскої Народної Республiки. C. 78–79; Нам И. В. Культурно-национальная автономия в истории России. Т. 1. С. 10–14; Он же. Национальная программа Бунда: коррективы 1917 года; Renner K. State and Nation.
[731] ГАРБ. Ф. 278. Оп. 1. Д. 2. Л. 4–5 (Акт объявления временной бурят-монгольской областной автономной власти Дальнего Востока).
[732] Там же. Ф. 477. Оп. 1. Д. 1. Л. 37–38 (Закон о временном управлении Бурято-монгольской автономной областью, Чита, 18 августа 1921 г.).
[733] ГАРБ. Ф. 278. Оп. 1. Д. 19. Л. 72–73 об. (Докладная записка Национальному собранию уполномоченных БМАО гражданина Агинского аймака Агинского хошуна Найдана Дамдинова, 16 октября 1921 г.).
[734] Tsyrempilov N. Samdan Tsydenov and His Buddhist Theocratic Project in Siberia // Biographies of Eminent Mongol Buddhists: PIATS 2006: Proceedings of the Eleventh Seminar of the International Association for Tibetan Studies, Königswinter 2006 / Ed. by J. Elverskog. Beiträge zur Zentralasienforschung 15. Halle, Saale: International Institute for Tibetan and Buddhist Studies, 2008. S. 117–138.
[735] Ринчино Э.-Д. Областническое движение в Сибири и социал-демократия.
[736] Страницы из жизни Агвана Доржиева: архивные документы / Редкол. Р. Д. Нимаев и др. Улан-Удэ: Ред. – изд. отдел Минпечати Республики Бурятия, 1993. С. 34–36.
[737] ГАРБ. Ф. Р-643. Оп. 1. Д. 7. Л. 7–7 об. (Заявление секретаря представителя тибетского правительства в РСФСР Галана Галзотова в управление Петроградской городской военно-инженерной дистанции, 20 августа 1921 г.).
[738] РГИА ДВ. Ф. Р-1468. Оп. 1. Д. 41. Л. 52 об. (Объяснительная записка к закону об автономии национальных меньшинств).
[739] Высочайше утвержденный Устав об управлении инородцев, 1822 г. // Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. СПб.: Тип. II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1830. Т. 38. С. 394–417.
[740] Там же. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 267. Л. 179 (Дополнительная объяснительная записка к Положению об управлении и устройстве быта туземных племен, проживающих на территории ДВР).
[741] Far Eastern Republic. The Fur Industry of the Far Eastern Republic. Washington, DC: The Special Delegation of the Far Eastern Republic to the United States of America, 1922; Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony. P. 38, 247.
[742] Нам И. В. Культурно-национальная автономия в истории России. Т. 1. С. 15.
[743] Конституцiя Україньскої Народної Республiки. C. 78.
[744] РГИА ДВ. Ф. Р-1468. Оп. 1. Д. 41. Л. 49–51 (Проект Закона об автономии национальных меньшинств, населяющих ДВР, Чита, март 1922 г.).
[745] Там же. Л. 52–52 об. (Объяснительная записка к Закону об автономии национальных меньшинств). Министерство по национальным делам также ознакомилось с устройством еврейской автономии в Литве. См.: Там же. Д. 5. Л. 47–47 об. (Автономия евреев в Литве, Сионистское информационное бюро).
[746] РГИА ДВ. Ф. Р-1468. Оп. 1. Д. 15. Л. 4–4 об. (Приказ Председателя Совета министров ДВР, 12 октября 1921 г.).
[747] Зелений Клин (Український Далекий Схiд). С. 76–78.
[748] РГИА ДВ. Ф. Р-1468. Оп. 1. Д. 127. Л. 1–2 (Отчет о деятельности тюрко-татарского отдела за время с 29 июля по 20 сентября 1921 г.); Д. 43. Л. 40 (Разговор по прямому проводу между Левицким в Благовещенске и товарищем министра национальных дел Резниковым в Чите, 25 марта 1922 г.); Л. 54–57 (Список украинских организаций Амурской области, зарегистрированных в Амурском областном национальном отделе, 24 апреля 1922 г.); Л. 58–59 (Список национальных организаций Амурской области); Д. 49. Л. 6 (Протокол совещания представителей национальных организаций Амурской области, 24 сентября 1922 г.); Раднаева С. Б. Основные направления деятельности первого Министра по национальным делам Дальневосточной республики Карла Яновича Лукса // Вестник Челябинского государственного университета. № 10. С. 53–54.
[749] Нам И. В. Страницы истории общественного самоуправления у корейцев русского Дальнего Востока; ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 8–11, 104–109, 129.
[750] ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 118–128, 130–131.
[751] Там же. С. 152–153, 200–205.
[752] ГАХК. Ф. Р-18. Оп. 1. Д. 12. Л. 15 об. (Протокол № 10 заседания особого совещания по вопросам внутреннего управления ДВР, 10 июля 1922 г.); Нам И. В. Страницы истории общественного самоуправления у корейцев русского Дальнего Востока (1863–1922 гг.) // Диаспоры. 2001. № 2–3. С. 148–169; ВКП(б), Коминтерн и Корея. C. 11, 153–163.
[753] Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. C. 175, 180–181.
[754] РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 65. Л. 35 (В Министерство иностранных дел от Нерчинского отделения Восточно-Сибирского китайского национального союза, 25 марта 1921 г.); Д. 322. Л. 1–2 (Материалы о вмешательстве генерала Чжан Цзолиня в русские дела); Ф. Р-534. Оп. 2. Д. 446. Л. 35 (Председателю Приамурского областного управления от товарища Министерства иностранных дел ДВР Кожевникова, 29 марта 1921 г.).
[755] ГАХК. Ф. Р-19. Оп. 1. Д. 90. Л. 7 об. – 12 об. (Сб. узаконений и распоряжений Правительства Дальневосточной республики, 31 января – 30 сентября 1922 г.); РГИА ДВ. Ф. Р-1468. Оп. 1. Д. 20. Л. 6–6 об. (Заявление Министерству иностранных дел ДВР от Совета польской гмины поселка при станции Чита 1-я, август 1921 г.).
[756] РГИА ДВ. Ф. Р-534. Оп. 2. Д. 446. Л. 62 (Председателю Приморского областного управления от генерального консула Китайской республики, 16 апреля 1921 г.); Л. 63 (Военному комиссару дивизиона от военного комиссара первой роты Приморского дивизиона народной охраны, Полтавка, 2 мая 1921 г.).
[757] Там же. Р-1483. Оп. 1. Д. 216. Л. 1 (В Министерство внутренних дел от управления специальной делегации Китайской республики, Чита, 23 июня 1922 г.); Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 23. Л. 21 (В Министерство иностранных дел от правления Восточно-Сибирского китайского национального союза Забайкальской и Амурской областей, 23 февраля 1921 г.); Л. 23 (В министерство иностранных дел от Госполитохраны, 19 марта 1921 г.).
[758] РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 65. Л. 80, 85–85 об., 89, 95 (Переписка между руководством Восточно-Сибирского китайского национального союза, Нерчинским отделением организации и уполномоченным снабжения и продовольствия по Забайкальской области, 3–12 февраля 1921 г.).
[759] Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. C. 85.
[760] РГИА ДВ. Ф. Р-4699. Оп. 1. Д. 499. Л. 2–2 об. (Заключение юридического подотдела, 28 ноября 1921 г.); Л. 4 (Объявление Министерства иностранных дел ДВР, 28 сентября 1920 г.).
[761] Аносов С. Д. Корейцы в Уссурийском крае. C. 25; Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. C. 218–219.
[762] Черномаз В. А. Украинское национальное движение на Дальнем Востоке. С. 224–225.
[763] Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. C. 179–180.
[764] Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. С. 223–224.
[765] Там же. C. 224–225, 245–246, 252–254.
[766] ГАРФ. Ф. Р-936. Оп. 1. Д. 11. Л. 178 (Объявление Временного Приамурского правительства).
[767] Руднев и Парфёнов отметили, что Лев Афанасьевич Кроль сталкивался с антисемитизмом. Руднев также утверждал, что правительственный кризис, предшествовавший назначению В. Ф. Иванова, был по сути своей антисемитским: депутаты-консерваторы выступали против исполняющего обязанности премьер-министра Владимира Степановича Колесникова, подозревая его в «еврейском происхождении» (Парфёнов П. С. Борьба за Дальний Восток. С. 337; Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 401–405, 429).
[768] JACAR. Reference Code B03051244200, 375–376 (Японскому императорскому правительству от председателя Приамурского правительства С. Меркулова).
[769] РГИА ДВ. Ф. Р-927. Оп. 1. Д. 11. Л. 37–38 (Список членов Приамурского Народного собрания, 25 августа 1921 г.); Л. 51–51 об. (Список членов Приамурского Народного собрания, зарегистрированных к 24 июля 1921 г.); Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. С. 212–213, 226–229.
[770] Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 221.
[771] Курбангалиев позже работал на правление Южно-Маньчжурской железной дороги (Юнусова А. Б. «Великий имам Дальнего Востока»: Мухаммед-Габдулхай Курбангалиев // Вестник Евразии. 2001. № 4. С. 89–90, 110).
[772] ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае. Документы. Т. 1. С. 58–60; Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 174–178, 185–186.
[773] Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 202–204; ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 110–114.
[774] РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 455. Л. 51–52 (Бюллетень Российского информационного бюро на Дальнем Востоке, май 1921 г.); Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. С. 207–210.
[775] Орнацкая Т. А., Ципкин Ю. Н. Концессионная политика Дальневосточной республики, 1920–1922 гг. // Россия и АТР. 2007. № 1. С. 7; United States Department of State. 1921. Vol. 2. P. 720.
[776] United States Department of State. 1921. Vol. 2. P. 735–736, 741–742.
[777] Ibid. P. 744–745.
[778] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 162 (Протокол № 114 Дальбюро, 12 октября 1921 г.).