Впрочем, тот факт, что евреям и бурятам было позволено (или предполагалось позволить) строить свою автономию, доказывал, что Дальбюро не отвергало религиозность как таковую. Хотя Конституция провозглашала ДВР светским государством, она вместе с тем гарантировала свободу вероисповедания[934]. Читинские власти избегали антирелигиозной политики, хотя некоторые буряты-большевики и высказывали антибуддистские взгляды[935]. Кроме того, на территории ДВР в 1921–1922 годах продолжалось обновленческое движение, стремившееся модернизировать буддизм, а значит, было место для компромисса между большевиками и религией. Первый Всебурятский съезд буддистов, состоявшийся на территории ДВР (в Ацагатском дацане) в октябре 1922 года, выдвинул обновленческую программу, которая, в частности, предусматривала включение западной медицины в программу тибетского медицинского образования[936].
Но отдельные законы о еврейской и корейской автономии так и не были приняты. Хотя Положение об обществах и союзах, опубликованное 8 августа 1922 года, узаконило формирование национальных и религиозных организаций, было неясно, дает ли оно право на создание местных культурно-национальных автономий. Кроме того, в формировании подобных организаций могли принимать участие лишь граждане ДВР: таким образом, большинство корейцев автоматически исключалось[937]. Похоже, что у большевиков ДВР не было последовательной позиции по управлению разнообразием. В августе 1922 года Дальбюро утвердило «Тезисы о внутренней политике» и «Тезисы по национальной политике». Первые предлагали внедрять местную культурно-национальную автономию в качестве временной меры, а вторые отвергали ее, заявляя, что национальная политика в ДВР ничем не отличается от таковой в РСФСР, где местная или экстерриториальная автономия не существует. Министерство по национальным делам под руководством Амагаева все же составило законопроект о местной культурно-национальной автономии для украинцев, корейцев, евреев и тюрко-татар, основанный на тех же демократических принципах, что и прежние проекты (хотя и исключавший иностранных граждан), но 19 октября 1922 года он был отвергнут коммунистической фракцией правительства[938].
Как следствие, читинское правительство осуществило на деле лишь те конституционные положения, которые относились к коренному населению ДВР. Но и тут в политической практике сыграли роль российский национализм и неуважение к правам меньшинств. Областные власти ДВР оказались вовлечены во множество конфликтов с Бурят-Монгольской автономной областью по вопросам территориального разграничения и землепользования. Министр внутренних дел приостановил переселение бурят с территорий к западу от Байкала в автономную область в составе ДВР, утверждая, что земли недостаточно и ее уже частично используют русские. Лишь 21 октября 1922 года, почти через полтора года после формирования автономии, читинское правительство наконец приняло Положение об автономном управлении Бурят-Монгольской области, но границы бурятской автономии так и не были официально установлены[939]. Положение об управлении других групп коренного населения включало в себя широкое самоуправление, освобождало коренных жителей от военной службы, республиканских налогов и ограничений на охоту и рыболовство, а также воспрещало русским и бурятам селиться на землях коренных народов без дозволения Министерства по национальным делам. Однако оно было принято 31 октября 1922 года лишь частично[940]. Согласно последнему докладу Амагаева, в отсутствие соответствующего законодательства существование министерства по национальным делам было бесполезно – единственное, чем оно могло заниматься, был сбор статистики по национальным меньшинствам. Другими проблемами, осложнявшими работу Министерства на всем протяжении его существования, были нехватка специалистов, недостаточное финансирование и проблемы с помещениями[941].
Будущее самой ДВР в рамках советской постимперии оставалось неурегулированным до октября 1922 года. По плану Янсона, поданному в ЦК и Наркоминдел 7 августа 1922 года, ДВР должна была быть интегрирована в будущую советскую федерацию:
До провозглашения союза парламенту следовало принять ряд законов с целью сблизить положение дел в ДВР и в РСФСР, в том числе ограничить избирательные права «буржуазии», трансформировать парламент в подобие съезда Советов, постепенно принимать советские законы и ограничивать предпринимательство и частную собственность[943].
Хотя согласно договору между ДВР и РСФСР, подписанному 30 августа 1922 года, все граждане ДВР, жившие в РСФСР, получили равные права с советскими российскими гражданами, члены ЦК по-прежнему не были уверены, какое место займет ДВР в новом советском формировании – Советском Союзе, создание которого планировалось именно в это время. В сентябре 1922 года Иосиф Виссарионович Сталин предложил присоединить Украину, Белоруссию, Азербайджан, Грузию и Армению к РСФСР, но Ленин подверг эту идею критике. Он продолжал настаивать на союзе, хотя ДВР, Бухара и Хорезм в него не должны были войти. Черновик «Директивы о политике РКП в ДВР», основанный на информации, полученной от Янсона и Кубяка и представленный членам Оргбюро, призывал, приступая к советизации ДВР, «учесть ряд осложняющих бытовых и психологических внутренних и внешних обстоятельств, некоторые из которых вызваны относительно длительным бытием ДВР на положении буфера». В число этих факторов входили немногочисленность членов партии и их «малая коммунистическая выдержанность» «вследствие длительного периода партизанщины при большом количестве членов партии – выходцев из революционных слоев мелкой буржуазии», отсутствие ограничений на деятельность меньшевиков и эсеров, «захвативших на 80 % в свои руки кооперацию и в значительной мере профсоюзы», а также «захват торговых рынков ДВР Китаем». Черновик предлагал превратить ДВР в «советскую республику»[944]. Секретная директива по ДВР, принятая Политбюро 21 сентября 1922 года, отказывалась от идеи создания советской республики, но так и не принимала окончательного решения о будущем ДВР[945].
Национализм большевиков, носивший ярко выраженный оборонческий и государственнический характер, стал главным фактором, позволившим уменьшить число противников объединения ДВР и РСФСР в регионе и сделать его приемлемым для иностранных наблюдателей. Несмотря на националистическую риторику, большевики продолжали вести транснациональную революционную деятельность. Тем не менее в своей азиатской политике они тоже выдвинули на передний план национализм, сделав ставку в Корее и Китае на антиколониальных прогрессивных националистов, а не на радикальных левых.
После того как делегация ДВР, приехавшая на Вашингтонскую конференцию, так и не смогла добиться признания республики, читинское правительство переключилось на российские национальные интересы. 10 февраля 1922 года Янсон послал ноту Утиде, призывая Японию следовать провозглашенной политике уважения к «целостности России» и соблюдения «принципа невмешательства во внутренние дела России». По утверждению Янсона, «само присутствие японских войск на российской территории не могло считаться проявлением уважения к территориальной целостности России или воплощением принципа невмешательства»[946]. Но лозунги политической независимости российской нации не помешали читинскому руководству поддерживать политику «открытых дверей». 7 января 1922 года ДВР подписала с фирмой «Синклер» договор о 36-летней нефтяной концессии на Северном Сахалине. Хотя компания не могла начать работу из-за японской оккупации, договор сыграл на руку большевикам, информировавшим мировую общественность об «огромных богатствах» республики, включающих в себя золото, серебро, цинк, железо, уголь и драгоценные камни, а также лес, рыбу и меха. Делегация ДВР осталась в Вашингтоне после окончания конференции, стремясь привлечь иностранные инвестиции. Она провела еще ряд переговоров о концессиях и заключила еще несколько соглашений[947].
Делегация продолжала утверждать, что республика является независимой, но американские газеты публиковали доказательства того, что она подчиняется РСФСР, особенно после февраля 1922 года, когда Чита стала подписывать договоры с Москвой. В апреле 1922 года «Нью-Йорк таймс» расценила крупный кредит, полученный ДВР от Советской России, как надежное доказательство тесного союза ДВР с большевистским режимом. В этом же месяце «Крисчен сайенс монитор» сообщила об экономическом союзе двух республик. Приоритетные права РСФСР на все концессии на территории ДВР послужили дополнительным подтверждением того, что Советская Россия обладает большой степенью хозяйственного контроля на территории Дальнего Востока[948]. Дальбюро, стремясь избежать подобного впечатления, пыталось добиться в качестве символического жеста таких же прав для ДВР на территории РСФСР, а также стремилось приуменьшить значимость экономического договора в прессе[949], но Москва предпочла сохранить асимметрию в отношениях. Инициатива исходила от Карахана, заявившего, что они должны «показать всему миру, что фактическим и действительным хозяином ДВР является Россия»[950].
Дальневосточная республика не была советской социалистической, но практически никто в мире не сомневался в ее принадлежности российской нации. Чичерин, представлявший девять правительств на Генуэзской конференции, отрицал, что Чита напрямую подчиняется Москве, но намекал на то, что обе республики придерживаются оборонческого российского национализма:
«Нью-Йорк таймс», цитировавшая Чичерина, сочувственно относилась к оборонческому национализму. Для газеты было очевидно, что подобных взглядов будет придерживаться любое правительство России – неважно, советское, демократическое или монархическое. В провозглашении независимости ДВР газета видела вынужденную меру – провинции пришлось «заботиться о себе самой» в период, когда центральное правительство было дезорганизовано. Таким образом, Япония в лице ДВР имела дело с Россией, а не с молодой дальневосточной нацией. Российская имперская нация понималась как инклюзивная и не нуждающаяся в разделении по этническому признаку.
Успех советского правительства на Генуэзской конференции, воплотившийся в Рапалльском мирном договоре с Германией (16 апреля 1922 года), позволил ДВР занять менее уступчивую позицию на возобновившейся Дайренской конференции. Федор Николаевич Петров и Юлиан Юзефович Мархлевский сообщили 15 апреля 1922 года, что они решили прекратить переговоры и отвергнуть японские требования, поскольку Япония так и не представила сроки вывода войск. Формально, впрочем, переговоры были прерваны 16 апреля 1922 года по японской инициативе, что ДальТА посчитало результатом преобладания в Токио армейской партии. В сообщении агентства не обошлось и без оборонческого национализма: ДальТА утверждало, что японская политика нацелена на «полную оккупацию русских дальневосточных территорий». Янсон сообщал в Москву, что японская партия торговли и большинство японских газет возражали против прекращения Дайренской конференции. При помощи Василия Григорьевича Антонова, неофициального представителя ДВР в Токио, работавшего на ДальТА, читинское руководство, стремившееся изолировать армейскую партию, смогло выйти на японские газеты. Мархлевский отправился в Пекин для того, чтобы провести антияпонскую кампанию там, а читинское правительство отправило подробную информацию в США. Американская пресса поддержала Читу. В самой ДВР кампания против японской интервенции, превращающейся в аннексию, должна была стать «революционно-патриотической» и нацеленной на все слои общества, в том числе и буржуазию. Вместе с тем Янсон не исключал возможность возобновления переговоров между Читой и Токио[953].
Но использование национально-оборонческих лозунгов не мешало большевикам продолжать транснациональную пропаганду в Восточной Азии. Впрочем, она была поставлена в зависимость от отношений с Японией и от советской внешней политики в целом. Когда еще было неясно, будет ли какая-либо большевистская делегация приглашена на Вашингтонскую конференцию, Дальневосточный секретариат ИККИ под руководством Бориса Захаровича Шумяцкого предложил организовать «2-ю тихоокеанскую конференцию» – Съезд народов Дальнего Востока, который прошел бы в ноябре 1921 года в Иркутске. Но мероприятие, оставшееся в истории как Первый съезд революционных организаций Дальнего Востока (21 января – 2 февраля 1922 года), было перенесено в Европейскую Россию – Москву и Петроград, что усилило его связь с внешней политикой РСФСР. В съезде приняли участие делегаты из Кореи, Китая, Монголии и Японии. Поскольку Коминтерн стремился возглавить националистические движения Восточной Азии, в числе делегатов были не только социалисты, но и умеренные националисты, например Ким Гюсик и Ё Унхён, входившие в состав самой многочисленной корейской делегации (всего насчитывавшей 54 человека), и представители Гоминьдана[954].
Но Коминтерн оказался не способен объединить даже корейских социалистов, и корейская делегация раскололась. В марте 1922 года Президиум Исполкома Коминтерна назначил Объединенный временный ЦК ККП (Корейской коммунистической партии) из членов Иркутской и Шанхайской групп. 23 апреля 1922 года, после прекращения Дайренской конференции, Объединенный ЦК ККП перебрался в Читу, а отряды корейских партизан должны были вернуться из Иркутска на Дальний Восток. Против этого возвращения в мае 1922 года выступило Дальбюро, вероятно, из-за опасений, что присутствие корейских партизан на Дальнем Востоке приведет к конфликтной ситуации, как это уже было в 1921 году. На совместном заседании с Нам Ман Чхуном и другими корейскими коммунистами Дальбюро заявило о нейтральной позиции в корейском расколе, но Кубяк и Павел Петрович Постышев поддержали умеренную Шанхайскую группу. Это сыграло свою роль в провале новой попытки примирить корейских коммунистов, предпринятой на съезде в Верхнеудинске (19–28 октября 1922 г.): Иркутская группа покинула съезд[955]. Нам Ман Чхун докладывал в Исполком Коминтерна, что главной причиной раскола стал национализм многих корейских коммунистов из Шанхайской группы. Но Кубяк и другие дальневосточные русские большевики продолжали поддерживать корейских националистов, а не левых радикалов[956], что отражало преобладание большевиков-«националистов» в самой ДВР.
В этом проявилось отличие Читы от Москвы, где по-прежнему были сильны позиции большевиков-«транснационалистов». В мае 1922 года Политбюро поддержало инициативу Льва Давидовича Троцкого о ведении революционной пропаганды среди японских солдат в ДВР[957]. В июне 1922 года в Чите Дальбюро провело консультации с Григорием Наумовичем Войтинским и Катаямой Сэном, возглавившим новый центр пропаганды. В июле 1922 года была создана Коммунистическая партия Японии. Ожидалось, что эти действия укрепят транснациональную политику большевиков. Но ДВР по-прежнему действовала против радикального транснационализма: Блюхер отказался перевозить китайских партизан (которых он назвал хунхузами) через ДВР или зону отчуждения КВЖД в Кяхту (рядом с Троицкосавском) и Синьцзян[958].
Читинское правительство ожидало возобновления переговоров с Японией и не желало быть частью транснациональной политики Коминтерна. В конце мая 1922 года Мацудаира Цунео, получивший должность директора Российского отдела Министерства иностранных дел Японии, сообщил Антонову о возможности новой российско-японской конференции. Торговая партия и лидеры рабочего движения обвиняли армейскую партию в отступничестве от национальных интересов Японии. Торговая партия предупреждала, что односторонняя политика углубит и без того серьезный финансовый кризис, и требовала подписания торгового договора с Россией. Краеугольным камнем новой политики, основанной на торгово-промышленных интересах, должны были стать вывод войск из Сибири и меры против влияния США в Китае и Сибири. Партия армии потерпела поражение: 12 июня 1922 года был сформирован новый кабинет министров под председательством Като Томосабуро из партии флота, противника континентальной экспансии. 24 июня 1922 года кабинет официально заявил, что к концу октября 1922 года японские войска покинут Приморскую область[959].
Политбюро поддержало проведение новых переговоров с Японией, и 1 июня 1922 года Сталин сообщил Дальбюро, что во главе делегации встанет московский представитель Иоффе, один из главных большевистских дипломатов. Мархлевского, который предлагал организовать бойкот японских кораблей в Европе и США и вести переговоры между ДВР и Японией без участия Советской России, отозвали в Москву. Поскольку Генуэзская конференция признала приоритет Советской России в деле защиты союзных республик в соответствии с договором от 22 февраля 1922 года, Иоффе должен был выступать с националистических позиций. Но в Москве не было единства по вопросу о том, нужно ли отказаться от транснационализма в японских делах. 9 июня 1922 года Иоффе спросил, следует ли в переговорах говорить от лица «СССР» (еще официально не созданного) или «российского правительства». Хотя Иоффе намеревался потребовать вывода японских войск со всего российского Дальнего Востока, в том числе и Северного Сахалина, он оставался «транснационалистом» и предлагал использовать переговоры в агитационных целях, указывая на «предреволюционный» период в Японии. Хотя Политбюро поддержало большинство предложений Иоффе, оно приказало ему воздержаться от агитации. Это решение было принято по инициативе Карахана, объяснившего свою точку зрения с националистической перспективы: японские коммунисты могут быть шпионами, поэтому большевикам не следует им доверять[960].
Международные факторы, казалось, говорили в пользу националистической позиции на грядущих переговорах. США продолжали оказывать давление на Японию, требуя вывода войск с Северного Сахалина. Несмотря на признание Эстонии, Латвии и Литвы в июле 1922 года, США выступали против отчуждения каких-либо российских территорий. Более того, 30 июня 1922 года Бахметева перестали признавать российским послом: теперь большевики фактически стали основными представителями Российского государства[961]. Дальбюро поддержало националистический подход, приняв 15 августа 1922 года резолюцию о запрете операций корейских партизан на российской территории[962].
В отношении Японии Иоффе занял позицию великодержавного «националиста»: он утверждал, что никаких компромиссных договоров не нужно, Япония все равно выведет войска. Его позиции в отношении Китая и Монголии можно интерпретировать как «транснационалистские»: подобно Шумяцкому в вопросе о Танну-Туве в 1921 году, Иоффе был сторонником выборочной поддержки национализма. Когда летом 1922 года обсуждались отношения с Китаем, Иоффе был среди тех, кто выступал за широкую национальную коалицию и совместные действия У Пэйфу и Сунь Ятсена, а не за поддержку одного Сунь Ятсена, как предлагал Владимир Дмитриевич Виленский, в тот момент находившийся в Китае. 19 августа 1922 года в рамках укрепления союза большевиков с китайскими националистами Иоффе сообщил У Пэйфу, что Советская Россия держит войска в Монголии для обороны ДВР от Чжан Цзолиня, и предложил решить монгольский вопрос путем двусторонних переговоров. Затем Иоффе объяснил Карахану, что нет необходимости включать в переговоры монгольское правительство. Таким образом, независимость Монголии оказалась принесена в жертву улучшению отношений с китайцами. Но 31 августа 1922 года Политбюро отвергло предложение Иоффе, подчеркнув, что единственный способ разрешить этот вопрос – провести трехсторонние переговоры России, Китая и Монголии[963].
Опираясь на националистические аргументы, большевики добились равного представительства ДВР и РСФСР на Чанчуньской конференции, начавшейся в сентябре 1922 года. Газета «Крисчен сайенс монитор» считала допущение на конференцию РСФСР важной российской победой. Хотя подобное двойное представительство было по сравнению с Генуэзской конференцией шагом назад в вопросе интеграции, Иоффе воспринимался как глава делегации, определяющий повестку дня, в то время как Янсон просто сообщил, что ДВР стремится к «полной гармонии» с Москвой. В Чанчуне Янсон озвучил дальневосточную версию оборонческого российского национализма, заявив, что Чита слишком слаба, чтобы заключать соглашения без поддержки Москвы. На этом этапе не кто иной, как Мацудаира (глава японской делегации), попытался доказать, что ДВР и Советская Россия – два отдельных государства, и, как бы защищая «независимость» ДВР, предостерегал от попыток РСФСР поглотить республику[964].
В то время как РСФСР и ДВР вели переговоры с Японией на Чанчуньской конференции, Приамурский земский край попытался перехватить инициативу, начав 1 сентября 1922 года новую военную кампанию[965]. 15 сентября 1922 года Дитерихс собрал Съезд Дальневосточных национальных организаций в Никольске-Уссурийском. По словам П. П. Петрова, Дитерихс обвинил интеллигенцию в том, что она потащила народ «в пропасть» в 1917 году, и призвал присутствующих вывести народ из этой пропасти. В отличие от предыдущих несоциалистических съездов, Никольск-Уссурийский съезд, не проводя фактически никаких дискуссий, просто выразил поддержку Дитерихсу. Затем Дитерихс издал ряд указов о всеобщей мобилизации, церковных молебнах за победу над большевиками и крупных денежных пожертвованиях, ожидаемых от Владивостока и Никольск-Уссурийского. Но большинство потенциальных солдат не присоединились к Земской рати; многие бежали в Харбин, в деревню, в Корею и даже на Камчатку. Некоторые купили румынское или польское гражданство. Торгово-промышленная палата и представители частных компаний отказались предоставить Дитерихсу дополнительное финансирование. Дитерихс утверждал, что не считает себя судьей, и призвал к самопожертвованию, противопоставляя собственную власть советскому режиму, опирающемуся на насилие. Он приказал не проводить никаких репрессий против тех, кто отказывается вступить в армию. Но подавление оппозиции продолжалось: партии «коммунистов и социалистов-интернационалистов» и все их члены вместе с семьями были высланы в Советскую Россию и ДВР (что, с точки зрения активистов-социалистов, на практике часто было эвфемизмом внесудебной расправы). Японские дипломатические представители тоже отказались предоставить Дитерихсу боеприпасы, и порядка 360 добровольцев (по подсчетам П. П. Петрова) остались вообще без оружия. Миссия Ангодского в Токио провалилась. Приамурский земский край оказался в полной изоляции[966].
Некоторые противники большевиков считали, что следующей оперативной базой может стать Камчатка. Летом 1922 года Валериан Иванович Бочкарёв, посланный ранее на Камчатку, вышел из повиновения владивостокскому правительству и был убит при попытке бежать с собранными в качестве налогов деньгами, но Руднев, председатель Охотско-Камчатского совещания при Приамурском правительстве, на протяжении всего 1922 года предлагал после вывода японских войск перевести каппелевцев и Сибирскую флотилию именно на Камчатку. Поскольку у большевиков не было флота, который позволил бы им перевезти армию через Охотское море, каппелевцы могли бы укрепиться в Петропавловске. Близость Японии и США позволила бы им покупать продовольствие. Кроме того, Руднев предложил пригласить представителя династии Романовых, чтобы тот возглавил новое антибольшевистское государственное образование. Правительство Меркулова не поддержало его инициативу, а командование каппелевцев обсудило ее, но отвергло из-за недостатка денежных средств. Тем не менее Дитерихс поддержал А. Н. Пепеляева, отряд которого отправился в Охотск в конце августа 1922 года и установил контроль над несколькими населенными пунктами на Камчатке и в бывшей Якутской области[967].
Тем временем чрезмерная ставка Иоффе на великодержавный российский национализм помешала окончательному разрешению дальневосточного вопроса (в российской его части). Из всего состава Дальбюро лишь Никифоров был сторонником заключения компромиссного трехстороннего договора в Чанчуне, но в скором времени он покинул свои посты. Что до Иоффе, то он, видимо, переоценил готовность Японии пойти на уступки. Выступая 23 сентября 1922 года на конференции, он потребовал вывода японских войск и с Северного Сахалина, утверждая, что оккупация не соответствует методам урегулирования противоречий между цивилизованными народами[968]. Аналогичные националистические заявления, исходившие от Янсона, публиковались в американской прессе:
Но 26 сентября 1922 года японская делегация отказалась вывести войска с Северного Сахалина и прервала конференцию.
Хотя незадолго до этого Иоффе и Янсон утверждали, что срыв Чанчуньской конференции не повредит РСФСР и ДВР, потому что международная пресса на их стороне[970], вопрос о Северном Сахалине остался нерешенным, а значит, главная задача ДВР не была до конца выполнена. Более того, Ф. Н. Петров обвинил в провале именно Иоффе, утверждая, что он мог бы договориться о соглашении с Японией, подняв вопрос о концессиях на Северном Сахалине, но этого не сделал. Карахан защищал Иоффе, утверждая, что тот слишком поздно получил директиву из Москвы об обсуждении концессий на конференции и не последовал ей, чтобы не произвести дурного впечатления на США. Сам Иоффе называл директиву неясной[971].
Несмотря на срыв Чанчуньской конференции, японские войска к 27 сентября 1922 года покинули Николаевск и берега Амура[972]. К этому времени 20 954 военнослужащих НРА и 2478 партизан[973] под командованием Уборевича остановили наступление основных сил Дитерихса (порядка 7500 бойцов) и 4 октября 1922 года начали собственное наступление на Владивосток[974]. 9 октября 1922 года НРА взяла Спасск, а 14 октября 1922 года Приамурская земская рать была разбита у Монастырища, и Дитерихс приказал начать отступление. По словам П. П. Петрова, приказ подразумевал лишь отступление с линии фронта, но во Владивостоке сделали вывод о полном поражении войск Дитерихса[975].
Тем временем окончательного плана на будущее ДВР по-прежнему не существовало. Дальбюро продолжало исходить из союзных отношений ДВР и РСФСР. 2 октября 1922 года оно приказало Министерству иностранных дел разработать договор об отношениях между двумя республиками. Народное собрание ДВР должно было принять закон о введении советов[976]. Кроме того, 9 октября 1922 года Дальбюро приняло решение переменить тактику на юге Приморской области и опираться не на умеренную оппозицию, а на вновь создаваемые боевые революционные комитеты, напрямую подчиненные командованию. После взятия Владивостока было решено создать в городе совет без исполкома и арестовать все антибольшевистское руководство, а также лидеров эсеров и меньшевиков[977].
Решение присоединить ДВР к РСФСР, а не создать союз между двумя республиками было, возможно, отчасти обусловлено тем, что российский национализм нашел поддержку в мировом общественном мнении. Во всяком случае, окончательное решение было принято лишь в октябре 1922 года после получения доклада Иоффе из Чанчуня. 12 октября 1922 года Политбюро решило отправить в Читу Тимофея Владимировича Сапронова с директивами, а план действий Чичерин, Троцкий и Сталин должны были ему изложить устно[978].
Пока Сапронов был в пути, Дальбюро продолжало постепенную интеграцию ДВР и Советской России. 17 октября 1922 года Правительство ДВР приняло закон «о признании ничтожными сделок кабального характера», тем самым ограничивая капиталистические элементы экономики ДВР. 27 октября 1922 года был принят закон об административной высылке за широчайший круг деяний, направленных против ДВР. 3 ноября 1922 года Правительство ДВР утвердило все предыдущие конфискации и национализации[979]. Хотя большинство в Народном собрании ДВР и так должно было принадлежать большевикам и их сторонникам, Правительство ДВР и Госполитохрана арестовали большую часть оппозиционных депутатов. Осенью 1922 года читинское руководство ликвидировало еще существовавшие на тот момент меньшевистские организации и организовало процесс над эсерами[980].
Во второй половине октября 1922 года во Владивостоке началась паника, и многие поспешили уехать в эмиграцию. С. Д. Меркулов уже отбыл в Японию и Канаду в сентябре 1922 года. Глебов попытался организовать государственный переворот и сделать диктатором Старка, но ему помешал Дитерихс. 20 октября 1922 года около 7 тысяч человек (бойцов и членов их семей) прибыли вместе с Дитерихсом в Посьет, откуда они были эвакуированы на японских транспортах. После того как Дитерихс покинул Владивосток, войска Глебова разграбили город. Владивостокская Торгово-промышленная палата сделала несколько попыток организовать коалиционное правительство, но не смогла предотвратить грабежи. 20 октября 1922 года группа сибирских областников провозгласила новое правительство – Совет уполномоченных организаций автономной Сибири. Возглавил правительство Анатолий Владимирович Сазонов[981], бывший эмиссар Временного Сибирского правительства в Западной Сибири и член Государственного экономического совещания Колчака. Министром иностранных дел стал Мстислав Петрович Головачёв, сын Петра Михайловича Головачёва. Новое правительство подняло бело-зеленое сибирское знамя, но было встречено с безразличием: его не признали даже городские власти. 21 октября 1922 года во Владивостоке началась всеобщая стачка. 25 октября Сазонов и другие лидеры антибольшевистского движения покинули Владивосток с последними японскими войсками. В тот же день в город вошли силы НРА, и стачка закончилась[982].
[934] РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 110. Л. 65 об. – 66 (Основной закон (Конституция) Дальневосточной республики, 27 апреля 1921 г.).
[935] Из истории религиозных конфессий Бурятии. XX век: Сб. документов / Сост. С. Г. Аюшева, М. Г. Бухаева, Н. К. Сафонова, Л. Л. Щапова; под ред. Л. Я. Баранниковой, Ю. П. Шагдурова. Улан-Удэ: Комитет по делам архивов РБ, 2001. С. 37–42.
[936] Аюшеева Л. В. Тибетская медицина в Бурятии // Буддизм в истории и культуре бурят / Колл. монография под ред. И. Р. Гарри. Улан-Удэ: Буряад-Монгол Ном, 2014. С. 261–262.
[937] РГИА ДВ. Ф. Р-4699. Оп. 1. Д. 280. Л. 44 (Закон об утверждении Положения об обществах и союзах, существующих и возникающих на территории ДВР, 8 августа 1922 г.); Л. 45–46 об. (Положение об обществах и союзах, существующих и возникающих на территории ДВР).
[938] ГАХК. Ф. Р-19. Оп. 1. Д. 47. Л. 16–22 (Проект Закона об утверждении Положения о культурно-национальных самоуправлениях экстерриториальных национальных меньшинств, проживающих в ДВР, октябрь 1922 г.); Л. 28 (Объяснительная записка к Положению о культурно-национальных самоуправлениях экстерриториальных национальных меньшинств, проживающих в ДВР); Д. 67. Л. 291 (Протокол № 41 Коммунистической фракции Правительства и Совета министров, 19 октября 1922 г.).
[939] РГИА ДВ. Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 278. Л. 139–139 об. (Министр внутренних дел – министру иностранных дел, 17 августа 1922 г.); Sablin I. Governing Post-Imperial Siberia and Mongolia. P. 174–182.
[940] Там же. Р-1468. Оп. 1. Д. 121. Л. 37–40 (Положение об управлении туземных племен, проживающих на территории ДВР, октябрь 1922 г.); Д. 41. Л. 146 (В комиссию по реорганизации государственного аппарата); Ф. Р-1483. Оп. 1. Д. 123. Л. 15–18 (Положение об устройстве быта туземных племен, проживающих на территории ДВР).
[941] ГАХК. Ф. Р-19. Оп. 1. Д. 46. Л. 1–1 об., 3 (Отчетный доклад министра по национальным делам за период с мая 1921 г. по ноябрь 1922 г. Чита, 9 ноября 1922 г.).
[943] Там же.
[944] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 366. Л. 63–64 (Протокол № 51 Оргбюро ЦК РКП(б), 4 сентября 1922 г.); РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 402. Л. 21 (Циркуляр министерства иностранных дел, 6 октября 1922 г.); Lewin M. Lenin’s Last Struggle. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 2005. P. 145–149.
[945] Там же. Оп. 163. Д. 296. Л. 41–42 (Протокол № 27 Политбюро ЦК РКП(б), 21 сентября 1922 г.).
[946] United States Department of State. 1922. Vol. 2. P. 845–846.
[947] The New York Times. 1922, 9 February. P. 2; The Wall Street Journal. 1922, 21 March. P. 13; Veeder V. V. 2005. International Arbitration. P. 103.
[948] The New York Times. 1922, 9 April. P. 17; The Christian Science Monitor. 1922, 22 April. P. 3.
[949] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 69. Л. 7–8 (Дальбюро – в Наркоминдел, 20 февраля 1922 г.); Д. 131. Л. 92 (Протокол № 26 Дальбюро, 4 апреля 1922 г.).
[950] Там же. Ф. 17. Оп. 163. Д. 263. Л. 40 (Протокол № 111 Политбюро ЦК РКП(б), 13 марта 1922 г.).
[953] Москва – Токио: политика и дипломатия Кремля, 1921–1931: Сб. документов. Т. 1. С. 22–25, 27–28.
[954] Kim J. A History of Korea: From «Land of the Morning Calm» to States in Conflict. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2012. P. 343; Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 338; Robinson M. E. Cultural Nationalism in Colonial Korea, 1920–1925. Seattle: University of Washington Press, 2014; Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. C. 247; ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 177–178.
[955] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 294. Л. 14–15 (Протокол № 8 Политбюро ЦК РКП(б), 26 мая 1922 г.); Ф. 372. Оп. 1. Д. 131. Л. 131 (Протокол № 40 Дальбюро, 30 мая 1922 г.); Л. 135 (Протокол № 42 Дальбюро, 8 июня 1922 г.); ВКП(б), Коминтерн и Корея. C. 12–14.
[956] ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 208–213.
[957] Москва – Токио: политика и дипломатия Кремля, 1921–1931: Сб. документов. Т. 1. С. 30–31.
[958] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 294. Л. 14–15 (Протокол № 8 Политбюро ЦК РКП(б), 26 мая 1922 г.); Ф. 372. Оп. 1. Д. 131. Л. 131 (Протокол № 40 Дальбюро, 30 мая 1922 г.); Л. 135 (Протокол № 42 Дальбюро, 8 июня 1922 г.); Л. 140–142 (Протокол № 44 Дальбюро, 20 июня 1922 г.); ВКП(б), Коминтерн и Корея. C. 247.
[959] Dunscomb P. E. Japan’s Siberian Intervention. P. 189; Hara T. Shiberia Shuppei: Kakumei to Kanshō. P. 568; Москва – Токио: политика и дипломатия Кремля, 1921–1931: Сб. документов. Т. 1. С. 31, 47–49.
[960] Москва – Токио: политика и дипломатия Кремля, 1921–1931: Сб. документов. Т. 1. С. 35, 39–42, 55, 59.
[961] United States Department of State. 1922. Vol. 2. 854, 873, 875–877.
[962] Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 348.
[963] ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае. Документы. Т. 1. С. 92–93, 96–105, 109.
[964] The New York Times. 1922, 12 September. P. 8; The Christian Science Monitor. 1922, 14 September. P. 1–2.
[965] Рыжов И. Л. Последний поход: заключительный этап гражданской войны в России (сентябрь – октябрь 1922 года в Приморье). Владивосток: Дальнаука, 2013. С. 66.
[966] РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 493. Л. 13–14 (Обращение Исполнительного бюро совета профессиональных союзов г. Владивостока и его окрестностей, 19 сентября 1922 г.); Аничков В. П. Екатеринбург – Владивосток, 1917–1922. М.: Русский путь, 1998. C. 360–361; Болдырев В. Г. Директория, Колчак, интервенты: воспоминания. C. 485–486; Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. С. 239–241; Генерал Дитерихс. C. 408, 457, 458–471, 482–484.
[967] Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. С. 223; Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 411–416; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 153.
[968] Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 351; Москва – Токио: политика и дипломатия Кремля, 1921–1931: Сб. документов. Т. 1. С. 133.
[970] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 295. Л. 38 (Протокол № 26 Политбюро ЦК РКП(б), 14 сентября 1922 г.).
[971] Москва – Токио: политика и дипломатия Кремля, 1921–1931: Сб. документов. Т. 1. С. 142–146.
[972] United States Department of State. 1922. Vol. 2. P. 861.
[973] Многие партизаны также были военнослужащими регулярной армии. См.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 131. Л. 186 (Протокол № 58 Дальбюро, 15 августа 1922 г.).
[974] П. П. Петров назвал цифру 7500 (Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. С. 231). Согласно данным НРА, Приамурская земская рать на сентябрь 1922 года насчитывала 12 720 человек. Сама НРА в августе 1922 года располагала 47 440 бойцами (Рыжов И. Л. Последний поход: заключительный этап гражданской войны в России (сентябрь – октябрь 1922 года в Приморье). Владивосток: Дальнаука, 2013. С. 20, 39, 54, 78, 101).
[975] Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. С. 242; Рыжов И. Л. Последний поход: заключительный этап гражданской войны в России. C. 157, 200, 206.
[976] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 138. Л. 2 (Протокол № 74 Дальбюро, 2 октября 1922 г.).
[977] Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 353–354.
[978] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 300. Л. 9 (Протокол № 31 Политбюро ЦК РКП(б), 12 октября 1922 г.).
[979] РГИА ДВ. Ф. Р-4699. Оп. 1. Д. 280. Л. 299 (Закон о признании достоянием народа ДВР всего имущества, принудительно изъятого из владения прежних собственников этого имущества, 3 ноября 1922 г.); Л. 300 (Закон об административной высылке за пределы ДВР, 27 октября 1922 г.); Л. 304 (Закон о признании ничтожными сделок кабального характера, 17 октября 1922 г.).
[980] Там же. Р-623. Оп. 1. Д. 22. Л. 3 (Всем дальневосточным организациям РСДРП, Чита, 31 марта 1923 г.); Д. 8. Л. 78–80 (Протокол допроса Лукса в представительстве ГПУ, Чита, 4 апреля 1923 г.); Дроков С. В. Адмирал Колчак и суд истории. М.: Центрполиграф, 2009. С. 371.
[981] По данным большевистских информаторов, Старк и Павел Павлович Иванов-Ринов поддержали Сазонова. См.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 69. Л. 106–108 (Янсон – Карахану, 19 октября 1922 г.).
[982] Болдырев В. Г. Директория, Колчак, интервенты: воспоминания. С. 487–488, 561; Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. С. 245; Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 458–459, 462; Владивосток, 1922 год: жизнь города на страницах газеты «Голос Родины». С. 72–73, 102, 119–126.