Вместе с тем, согласно Конституции, Народное собрание стало парламентом, собирающимся на короткие сессии, а коллективный «президент», или Правительство ДВР из семи человек, получил широкие законодательные полномочия. Парламент ежегодно собирался на две сессии, начинавшиеся 1 февраля и 1 ноября. Хотя депутаты имели право определять продолжительность каждой сессии, им следовало прерываться на «время полевых работ». Согласно статье 43, между сессиями парламента правительство имело право принимать временные законы. Хотя эти временные законы не могли противоречить Конституции и нуждались в утверждении парламентом в момент его созыва, эти полномочия уподобили правительство республики ВЦИКу Советской России, который был верховной властью в РСФСР в промежутках между Всероссийскими съездами советов. Подобно ВЦИКу, формирующему Совнарком, правительство ДВР назначало Совет министров. Помимо законодательной власти оно обладало и исполнительной, деля ее с Советом министров. Судебная власть была провозглашена независимой, но верховный суд создан не был. Кроме того, Конституция не до конца упразднила цензуру и оставила ряд лазеек, которыми могли воспользоваться правительство и Совет министров[673].
Конституция ДВР находилась под сильным влиянием социалистических идей. Она отменяла частную собственность на землю, недра, леса, воды и природные ресурсы. Вся земля, находившаяся в частной собственности, объявлялась достоянием «трудового народа». «Общим и основным источником права на пользование землей» провозглашался «личный труд». Как и в Конституции РСФСР, труд считался обязанностью всех граждан. Рабочий день был ограничен восемью часами. Конституция гарантировала еженедельный отдых и оплачиваемый отпуск, запрещала труд детей младше 16 лет и ограничивала труд женщин и детей младше 18 лет. Кроме того, она гарантировала отпуск по беременности и родам в 12–16 недель в зависимости от места работы. Конституция гарантировала социальную защиту за счет нанимателей и всеобщее бесплатное образование. Правительство ДВР должно было установить размеры минимальной заработной платы, скоординировав это решение с профессиональными союзами[674].
В полном соответствии с предписаниями Политбюро ЦК РКП(б) Конституция ДВР представляла собой компромисс между капитализмом и социализмом, форму государственного капитализма, напоминавшую систему, сложившуюся в РСФСР после введения в марте 1921 года НЭПа, но с более обширной экономической свободой. Частная собственность как таковая отменена не была. Конституция ДВР допускала принятие дополнительных законов для введения коммерческого земледелия. Частные лица и компании обладали правом на аренду и использование природных ресурсов на срок до 36 лет. Иностранцы тоже могли получать концессии, хотя приоритет представлялся гражданам и обществам ДВР и РСФСР, а общественные организации имели преимущество перед частными. Вне отдельно оговоренных случаев все сборы в пользу государства осуществлялись в форме налогов[675].
Либералы и умеренные социалисты отказались признать систему ДВР демократической, поскольку ее Конституция вручила исполнительную и законодательную власть правительству, которое никому не было подотчетно, а Народное собрание оказалось непостоянно действующим органом. Кадет Кроль назвал новую систему самодержавием комиссаров, сравнивая ее с номинальным конституционализмом Российской империи: Октябрьский манифест 1905 года тоже провозгласил гражданские свободы, но не положил конец угнетению. Ему вторил сибирский областник эсер Иван Александрович Якушев, заявив, что Конституция ДВР сама себе противоречит и существует лишь для прикрытия коммунистической диктатуры. И Кроль, и Якушев критиковали бюрократизацию самоуправления. Некоторые критики требовали нового Учредительного собрания, которое приняло бы настоящую Конституцию буферного государства[676].
Действительно, Конституция ДВР не смогла помешать злоупотреблениям со стороны подконтрольного РКП(б) большинства депутатов Учредительного собрания и сформированного ими правительства. Депутаты в обход выборов провозгласили себя Народным собранием ДВР первого созыва, которое вновь соберется осенью[677]. Кроме того, «теневая» конституция, изложенная в резолюциях Дальбюро, устанавливала строгий контроль РКП(б) над республиканскими органами власти. Все военные дела, а также вопросы внешней политики сначала обсуждались Дальбюро и лишь потом передавались Правительству ДВР, а решения по всем другим вопросам должны были получать одобрение Дальбюро[678]. Кроме того, большевики через коммунистическую фракцию контролировали Совет министров. Он имел полномочия лишь на обсуждение малозначимых военных и внешнеполитических вопросов, а все более важные темы опять же должны были пройти Дальбюро[679].
Хотя обе ассамблеи претендовали на уважение к мнению народа и предусматривали формирование парламентов, ни одно из двух предлагаемых государств не было реальной альтернативой белой или красной автократии. Владивостокский проект ничего не говорил о реальных полномочиях парламента и его устройстве, а Конституция ДВР отвела парламенту вторую роль после всесильного правительства в системе, напоминающей РСФСР с ее съездами Советов и исполкомами.
Недемократические конституции и авторитарные методы читинского и владивостокского правительств вызвали серьезную оппозицию со стороны умеренных социалистов и либералов. Но большевики и консерваторы по-прежнему пытались уйти от красно-белой дихотомии Гражданской войны и изобразить свои правительства «третьим путем», который соответствует интересам всей российской нации.
Большинство в читинском Учредительном собрании, подконтрольное РКП(б), не согласилось на коалиционное правительство ДВР; все семь мест были зарезервированы за большевиками, некоторые из которых изображали из себя беспартийных представителей крестьянства. С точки зрения умеренной прессы, это означало, что власть остается в руках Краснощёкова и Дальбюро, а Гражданская война будет продолжаться[680]. Представители социалистической оппозиции заявили, что вступят в Совет министров лишь в том случае, если он получит верховную власть, а правительство ДВР сохранит за собой лишь «почетные» президентские функции. Большевики не пошли на уступки, но 12 мая 1921 года коалиционный социалистический Совет министров все же был сформирован. Он насчитывал одиннадцать большевиков, три меньшевика и одного народного социалиста. Большевики Евгений Михайлович Матвеев (брат Н. М. Матвеева) и Юрин стали соответственно министрами внутренних дел и иностранных дел. Умеренные социалисты возглавили Министерство народного просвещения (меньшевик Лукс), образования (энес Шрейбер), финансов (меньшевик Бинасик) и промышленности (меньшевик Анисимов). Большевиками были все областные эмиссары – надзирающие представители центрального правительства при органах местного самоуправления, аналог комиссаров Временного правительства в 1917 году. Переговоры с эсерами, отказавшимися вступить в Совет министров, продолжались на протяжении мая 1921 года[681].
Впрочем, когда небольшевики заявляли, что ДВР находится под полным контролем РКП(б), они переоценивали как уровень единства внутри Дальбюро, так и размах его влияния. Многие члены коммунистической фракции Учредительного собрания, опасаясь превращения ДВР в автократию Краснощёкова, а не партии, поддержали Никифорова. Политбюро вмешалось и утвердило Краснощёкова председателем Правительства ДВР, включавшего в себя также большевиков Н. М. Матвеева (заместитель председателя), Д. С. Шилова, Слинкина, Ивана Павловича Кларка[682], Михаила Ивановича Бородина и якобы беспартийного Василия Степановича Бондаренко. Но конфликт на этом не окончился: во главе Совета министров встал Никифоров, вопреки решению Политбюро, утвердившего на этот пост Федора Николаевича Петрова, сторонника Краснощёкова. Хотя Ф. Н. Петров стал заместителем премьер-министра, Дальбюро большинством голосов отставило от руководства Народно-революционной армией Генриха Христофоровича Эйхе (еще одного союзника Краснощёкова) и попыталось провести свой план коллегиального руководства армией[683].
Кроме того, Дальбюро и правительство не контролировали всю территорию республики. Южная часть Приморской области была фактически автономной, а верхнеудинская Госполитохрана игнорировала Дальбюро, считала ДВР контрреволюционным «черным буфером» и соглашалась подчиняться только властям РСФСР в Иркутске. Официальное расследование, проведенное ДВР в мае 1921 года, показало, что Госполитохрана часто прибегала к пыткам, но задержать подозреваемых в злоупотреблениях не удалось: они бежали в Иркутск. Дальбюро выступило с протестом перед ЦК и Сиббюро, но трения между иркутскими и читинскими большевиками продолжались[684]. Хотя в январе 1921 года ЦК принял решение о сохранении ДВР, ЧК (Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совнаркоме РСФСР) ввиду Западно-Сибирского восстания (1921–1922 гг.) и Кронштадтского мятежа (март 1921 г.) не позволила подчинить Госполитохрану правительству ДВР. ЧК объяснила, что Госполитохрана не подчиняется Чите, поскольку она занимается основным вопросом для Советской России – «контрреволюционными группировками», которые в буферном государстве могут действовать легально, а главной задачей правительства ДВР являются отношения с Японией[685].
26 мая 1921 года, на фоне конфликтов среди большевиков, во Владивостоке было сформировано альтернативное правительство. Хотя Семёнов отчасти поддержал государственный переворот (в том числе финансово), власть в Приморской области оказалась в руках нового Временного Приамурского правительства под председательством С. Д. Меркулова в основном благодаря каппелевцам. В состав правительства вошли Н. Д. Меркулов, Еремеев, Евгений Михайлович Адерсон (дворянин, имперский чиновник и бывший соратник казачьего вождя Ивана Павловича Калмыкова), а также Антон Яковлевич Макаревич, но оно ассоциировалось в первую очередь с братьями Меркуловыми. Японское командование поддержало переворот, видя в нем средство отсрочить вывод войск из Приморской области. На правительственной колониальной конференции, только что закончившейся в Токио, армейская партия проиграла схватку, уступив партиям флота и торговли, выступавшим за вывод войск, но, несмотря на это, Военное министерство проинформировало США, что Япония не позволит читинскому правительству насильно свергнуть новое владивостокское руководство[686].
Временное Приамурское правительство не смогло объединить антибольшевистскую оппозицию. Еще до переворота Сергей Афанасьевич Таскин и другие сторонники Семёнова, сплотившиеся вокруг харбинского Русского национально-экономического объединения, попытались в противовес Съезду несоциалистических организаций сами сформировать новое правительство[687]. Вскоре после переворота Семёнов приплыл во Владивосток, но каппелевцы во главе с Вержбицким не позволили ему высадиться на берег, заявив, что скорее заключат мир с ДВР, чем с ним. Японское командование выступило в роли посредника в переговорах Семёнова и С. Д. Меркулова, в конечном счете встав на сторону последнего[688]. Второй съезд несоциалистических организаций Дальнего Востока, прошедший во Владивостоке в июне 1921 года, был призван разрешить конфликт и способствовать укреплению нового правительства. Действительно, некоторые правые группировки утверждали, что «только единение всех антисоциалистических сил может спасти Россию», но съезд вновь раскололся[689]. Иностранные консулы поддержали каппелевцев, и Семёнов не смог свергнуть правительство Меркулова[690]. Хотя на этот раз ему удалось высадиться на берег и добраться до Гродеково, где находилась база его сторонников, и он уже планировал организовать в середине июля 1921 года переброску семёновцев через Маньчжурию в Забайкалье, китайское правительство и Чжан Цзолинь запретили их транспортировку по КВЖД[691]. Проведя несколько недель в Гродеково, Семёнов навсегда покинул российский Дальний Восток[692].
Эсеры и меньшевики не поддержали владивостокский переворот. Не оказали ему поддержку ни профсоюзы, ни земства, ни кооперативы. Либеральная пресса отнеслась к новым властям неодобрительно. «Вечер» заявлял, что новое правительство полностью оторвалось от демократических кругов. Умеренно националистическая газета «Голос Родины» (согласно цитате в «Вечере») описывала новое правительство как группу ультраправых, неспособных объединить даже некоммунистическое население[693]. Обращаясь к леволиберальному дискурсу последних лет Российской империи, «Вечер» подчеркивал, что новому правительству, если оно хочет бороться с коммунистами, нужно преодолеть свою изоляцию от общественности. Но политика Владивостока не оставляла места широким коалициям. Правительство Меркулова распустило Приморское народное собрание, начало судебный процесс против членов бывшего Временного правительства Дальнего Востока по обвинению в получении денег от иностранцев и арестовало владивостокского городского голову эсера Бориса Александровича Косьминского. Эсер Медведев с японской помощью переправился в ДВР[694].
Умеренная эмигрантская пресса тоже критиковала Временное Приамурское правительство. Парижская газета «Последние новости», выходившая под редакцией кадета Павла Николаевича Милюкова, перепечатала критические отзывы «Голоса Родины» и «Вечера», а также материал из «Владиво-Ниппо» о немедленном роспуске Приморского народного собрания, наглядно показывающий сходство несоциалистов с большевиками, тоже использующими методы незаконной борьбы с народным представительством. «Последние новости» считали, что правительство Меркулова является демократическим только на словах. Более того, по мнению газеты, даже притворный демократизм объяснялся исключительно давлением Японии. Сам переворот представлялся чисто военным, а правительство – зависимым от каппелевцев. И все-таки «Последние новости» поддерживали Меркулова в его борьбе с Семёновым. С точки зрения газеты, оба принадлежали к крайне правым, но Семёнов с его дурной славой считался угрозой всему антибольшевистскому движению в Сибири. Более того, признавая, что формирование правительства Меркулова играет на руку японцам, желающим изолировать Приморскую область от остальной России, «Последние новости» вместе с тем выражали надежду, что подобная изоляция будет способствовать демократическим преобразованиям[695].
Необходимость добиться хоть какой-то народной поддержки заставила новое владивостокское правительство разработать модель, отличавшуюся от других консервативных белых правительств, существовавших на Дальнем Востоке. Решения Первого Несоциалистического съезда стали основой деятельности Временного Приамурского правительства и впоследствии обобщены в документе под названием «Государственное устройство на территории Временного Приамурского правительства». Приамурское государственное образование было удивительно похоже на ДВР. Как и в Чите, правительство обладало широкими полномочиями. Оно назначало кабинет под названием Совет управляющих ведомствами. Будучи зависимым от демократически настроенных каппелевцев, правительство обещало созвать Приамурское народное собрание «на основе самого широкого (всеобщего) и демократического избирательного закона». Оно не тронуло земства и органы городского самоуправления. В то же время юридически Конституция была контрреволюционной. Временное приамурское правительство применяло законы Российской империи и судебные положения времен Александра II[696].
Положение о Приамурском народном собрании не предусматривало четкого разделения властей. Парламент осуществлял законодательную власть совместно с правительством. Совет управляющих ведомствами был подотчетен как парламенту, так и правительству. Правительство могло отозвать депутатов из парламента, если против них будут выдвинуты обвинения в антигосударственных действиях. Как и в ДВР, правительство имело право издания временного законодательства между сессиями парламента. Хотя сессии Приамурского народного собрания не были ограничены по времени, оно, в отличие от Народного собрания ДВР, не могло никак изменить государственное устройство. Приамурский избирательный закон использовал «четыреххвостку», но исключал членов радикальных левых партий. В соответствии с резолюциями Первого съезда несоциалистических организаций голосовать можно было лишь с 21 года, а избираться – с 25 лет[697]. Таким образом, с формальной точки зрения приамурская государственная система была менее демократичной, чем система в ДВР.
Местное самоуправление тоже было ограничено. Правительство Меркулова назначало уездных (районных) уполномоченных, обладавших широчайшими административными полномочиями и контролировавших земства; кроме того, оно восстановило посты сельских старост и волостных старшин. Дополнительные указы ограничивали свободу прессы – созданием специального суда другие политические права населения[698]. Приамурское правительство не стало отменять смертную казнь и вернуло в школьную программу религию[699]. Кроме того, оно вновь ввело несколько положений, действовавших при власти Александра Васильевича Колчака, в первую очередь направленных против радикальных социалистов и анархистов, подвергавшихся административной ссылке[700].
Временному Приамурскому правительству оказалось нелегко завоевать широкую народную поддержку, и причиной тому была не только недемократическая система управления. Неясные отношения меркуловского правительства с японским командованием плохо сочетались с его националистическими лозунгами. Правительство ДВР, осуждавшее интервенцию, выглядело более убедительно, особенно после того, как японские войска помогли подавить забастовку, последовавшую за переворотом во Владивостоке. Правительство Меркулова было так слабо связано с народом, что это играло на руку большевикам, для которых либеральная альтернатива представляла бы бóльшую опасность. План большевиков заключался в том, чтобы мобилизовать «социалистические группировки и демократические элементы» против владивостокских властей, в том числе создавая партизанские отряды, действующие под национально-оборонческими лозунгами. Местные резолюции в сельской местности (скорее всего, инициированные большевиками и представителями других социалистических партий) призывали к свержению режима Меркулова, опирающегося на иностранные штыки. Более того, некоторые депутаты бывшего Приморского народного собрания, социалисты и крестьяне, вновь собрали парламент в Имане, лишив переворот Меркулова остатков легитимности[701]. Созыв Приамурского народного собрания мог укрепить новую власть. Но явка на выборы была незначительной из-за бойкота со стороны рабочих организаций и меньшевиков. В отсутствие большинства социалистов главная борьба развернулась между либералами и правыми[702].
В парламенте, который начал свою работу 21 июля 1921 года, большинство принадлежало консерваторам. Князь Кропоткин и священник Иоанн Гаврилович Кудрин возглавили фракцию национал-демократов (22 члена), в которую входили Руднев, Николай Александрович Андрушкевич, Николай Степанович Зибзеев, Владимир Карпович Жуковский-Жук и другие. Отдельная фракция несоциалистического съезда насчитывала девять членов. Василий Павлович Абоимов и К. П. Ким возглавляли крестьянскую фракцию с левым уклоном (11 членов). Знаменский, Болдырев и Аполлон Николаевич Кругликов состояли в демократической фракции (7 членов). Кроль был единственным членом фракции кадетов. Мансветов возглавлял фракцию эсеров (4 члена). Кроме того, в парламенте были казачья фракция (7 членов), консервативная крестьянская фракция (5 членов), прогрессивная демократическая фракция, состоящая из одного Эдуарда Иосифовича Синкевича, и несколько депутатов вне фракций, в том числе сибирский областник Анатолий Васильевич Сазонов[703]. Многие представители левой оппозиции были теми, кто покинул Читу из-за недовольства Учредительным собранием.
Несоциалистическое большинство выступало за сотрудничество с правительством Меркулова как временной властью. Но среди консерваторов не было единства. Синкевич, выступавший от лица торгово-промышленного класса, поддерживал скорый созыв учредительного съезда, призванного формализовать новое государственное образование. Андрушкевич предлагал созвать Земский собор для разрешения кризиса во всей России. Согласно газете «Вечер», некий правый депутат заявил в разговоре с ее корреспондентом, что парламент – чуждая форма власти, навязанная русскому народу, и задача правых заключается в том, чтобы продемонстрировать всю его абсурдность. Не было среди консерваторов согласия и по вопросу присутствия японских войск. Андрушкевич требовал пересмотра договора от 29 апреля 1920 года, чтобы Владивосток получил право на вооруженные силы, но не критиковал японцев. Синкевич утверждал, что иностранные концессии вредят интересам России на Дальнем Востоке, но вслух японцев не упоминал. Правительство Меркулова и консервативное большинство парламента расходились по вопросу о том, кто должен войти в кабинет. Переговоры продолжались до сентября 1921 года, когда Совет управляющих ведомствами возглавил В. Ф. Иванов (по оценке умеренно националистической парижской эмигрантской газеты «Общее дело», демократ). Левая оппозиция не выдвинула последовательной программы, предпочитая выступать с протестами. Мансветов утверждал, что эсеры не признают новое правительство. Павел Лукьянович Назаренко из левой крестьянской фракции обвинил правительство в том, что оно не допускает к выборам большинство населения, и призвал к переговорам с Приморским народным собранием в Имане. Впрочем, Назаренко критически относился и к политическим партиям, злоупотреблявшим невежеством крестьянских масс[704].
Либералы и умеренные социалисты также опирались на прессу, но ее свобода была в скором времени ограничена. Хотя Кроль, выступая в парламенте, осуждал цензуру, Ведомство внутренних дел оправдало ее, указывая на «ложь» и «клевету» в публикациях «Вечера», «Воли», «Голоса труда» и других либеральных и социалистических газетах в июле и августе 1921 года. «Воля» была закрыта, а пришедшая ей на смену «Народная воля» подвергалась цензуре из-за обвинений Временного Приамурского правительства в репрессиях и антидемократической политике против прессы и земств[705]. «Вечер» пострадал за сообщение о том, что японское командование не поддерживает поход на Иман[706]. Впрочем, полное закрытие оппозиционной прессы затянулось надолго: эсеры продолжали публиковать свою газету, меняя ее название (на «Воля труда», «Трудовая воля», «Вольная воля») каждый раз, когда правительство ее закрывало. Знаменский, Михаил Наумович Павловский и другие члены редакции «Вечера» использовали ту же стратегию после закрытия газеты, издавая «Наш вечер», «Новый вечер» и «Сумерки»[707].
Правительство и Совет министров ДВР не сталкивались с подобной проблемой летом 1921 года, поскольку вплоть до ноября 1921 года парламентских сессий не было. Но оппозиционная пресса сумела донести свои взгляды не только до населения ДВР, но и до эмигрантской публики. «Последние новости», к примеру, перепечатывали статьи из меньшевистской газеты «Наш голос», сообщавшей, что в Прибайкалье население не имеет никаких прав и подвергается насилию, а «демократическая комедия» читинского правительства лишь взращивает реакцию[708]. Многие кооперативы и профсоюзы, находившиеся под влиянием эсеров и меньшевиков, тоже выступали против Читы[709].
Стремясь найти общий язык с оппозицией, Краснощёков обратился в Оргбюро (Организационное бюро) ЦК РКП(б) с предложением кооптировать в кабинет трех иркутских эсеров. Предложение Краснощёкова вполне вписывалось во внутрипартийные дискуссии 1921 года, когда некоторые большевики считали, что за новой экономической политикой может последовать и некоторая демократизация. В РСФСР Тимофей Владимирович Сапронов предложил «поиграть в парламентаризм», позволив небольшевикам принять участие во ВЦИК. Публикация в июле 1921 года «Смены вех», сборника статей Николая Васильевича Устрялова и других эмигрантов, выступающих за примирение с большевиками во имя национальных интересов России, казалось, показала возможность компромисса даже с несоциалистами. Хотя дискуссии среди большевиков продолжались и в 1922 году, ЦК партии уже в июне 1921 года отверг предложение Краснощёкова[710].
Позиции Краснощёкова в ДВР тоже слабели. В июне 1921 года, стремясь снизить напряженность в отношениях между дальневосточными большевиками, ЦК командировал в состав Дальбюро Якова Давидовича Янсона и Петра Федоровича Анохина, а Василию Константиновичу Блюхеру поручил взять под контроль НРА[711]. Их назначение не привело к немедленным изменениям, и Ф. Н. Петров продолжил переговоры с эсерами, требуя, чтобы они подписали декларацию, осуждающую решение европейской организации эсеров сотрудничать с кадетами против Советской власти[712]. Ф. Н. Петров утверждал, что эсеры приняли это условие на национально-оборонческих основаниях, и 6 июля 1921 года Дальбюро согласилось переформировать коалиционный кабинет, утвердив Труппа министром юстиции, а Антона Матвеевича Флегонтова – министром сельского хозяйства[713].
Но в ходе все того же заседания Дальбюро трения между дальневосточными большевиками переросли в открытый конфликт. 4 июля 1921 года Правительство ДВР отправило Юрина в Пекин с новой миссией, оставив его на посту министра иностранных дел и назначив Иннокентия Серафимовича Кожевникова исполняющим обязанности министра иностранных дел без согласования с Дальбюро. По инициативе Янсона 6 июля 1921 года Дальбюро большинством голосов признало это решение недействительным, указывая, что партийная организация никогда не давала Краснощёкову полномочий на самостоятельное ведение внешней политики. Более того, резолюция обвиняла Краснощёкова в неповиновении ЦК РКП(б) и Наркоминделу, называя его действия «нарушением партийной дисциплины и этики, срывом авторитета Дальбюро и стремлением создать трения и склоку между Дальбюро и официальным органом ДВР». Моисей Израилевич Губельман обвинил Краснощёкова в интригах. Янсон утверждал, что Краснощёков не соблюдает принцип коллегиального руководства, что «у него полная авторитарность» и что он воспрепятствовал созданию партийного ядра, превратив Дальбюро в «помойную яму». Никифоров поддержал Янсона, назвав Краснощёкова «политическим авантюристом». Дискуссия переросла в ссору. Краснощёков выступал резче всех: «Краснощёков боролся в Учредсобрании. С первого дня организации буфера, я получил мандат от Смирнова и еще четыре мандата от т. Чичерина на руководство внешней политикой ДВР». Краснощёков заявил, что он лично руководит «всей политикой»: «Пора перестать быть старыми петухами. Неужели вы думали, что Цека устранит меня по вашей резолюции?» Несмотря на сопротивление Ф. Н. Петрова и Юрина, Янсон, Анохин, Никифоров и Моисей Губельман приняли резолюцию против Краснощёкова[714]. Через несколько дней Политбюро вызвало его в Москву[715], а в сентябре 1921 года Дальбюро назначило главой Правительства ДВР Н. М. Матвеева[716].
После того как Краснощёков был отозван, устройство ДВР претерпело некоторые изменения. В частности, были проведены политические и экономические реформы в ожидании Вашингтонской конференции. В сентябре – октябре 1921 года правительство Н. М. Матвеева приняло несколько законов, повышавших уровень экономической свободы – да и политической, если учитывать важную роль, которую играли кооперативы. Административная высылка из ДВР была приостановлена; пресса была освобождена от административных штрафов в соответствии с Конституцией ДВР; была отменена близкая к военной служба врачей и медицинского персонала, ветеринаров, работников транспорта и связи[717].
Чтобы оживить экономику ДВР, читинское правительство приняло постановления о торгово-промышленных палатах и кооперативах, регулирующие экономическое самоуправление. Вместе с тем эти постановления, предусматривающие обязательную регистрацию, были и средством укрепления государственного контроля. Более того, от кооперативов ожидали, что они объединятся в Дальневосточный союз потребительских обществ (Дальцентросоюз), филиал Всероссийского центрального союза потребительских обществ (Центросоюза), находившегося под контролем советского правительства и использовавшегося для преодоления экономической изоляции[718]. Политическая либерализация тоже оказалась лишь поверхностной. Осенью 1921 года экономические тяготы в ДВР привели к забастовкам по всей республике. Дальбюро, не желая идти ни на какие уступки, решило действовать через подконтрольные профсоюзы[719]. Кроме того, Дальбюро не собиралось искать компромиссы с умеренными социалистами: в частности, был отвергнут план эсеров по замене Приамурского государственного образования на новое коалиционное Приморское областное управление. Более того, оно поддержало проект реорганизации цензуры, ограничило ожидающуюся сессию Народного собрания ДВР одним месяцем и сочло ненужным коалиционное правление[720].
После того как 13 ноября 1921 года парламент собрался вновь, социалистическая оппозиция попыталась обсудить два срочных вопроса – Дайренскую конференцию и политические притеснения. Никифоров занял примирительную позицию. Он признал, что «репрессии» против некоторых граждан ДВР имели место, и даже не стал спорить, что в числе прочих пострадали и невиновные, но объяснил ужесточение режима «военным окружением» республики. Он даже утверждал, что успешный выход из дипломатической изоляции в Дайрене или Вашингтоне может привести к большей свободе в ДВР[721].
Впрочем, полноценные парламентские дискуссии оказались невозможными, потому что подконтрольное РКП(б) большинство требовало, чтобы Народное собрание сосредоточило свое внимание на хозяйственных вопросах. Оппозиция, впрочем, воспользовалась возможностью задать вопросы премьеру для критики большевиков. Никифорову задали 171 вопрос. Большинство вопросов исходили от эсеров Александра Ильича Погребецкого и Павла Николаевича Ерёмина, но некоторые проблемы поставили и депутаты-крестьяне, а также консерватор Черняев. Большая часть вопросов касалась таких тем, как централизация и подавление оппозиции, в частности внесудебные аресты Госполитохраны, растущее давление на профсоюзы со стороны Дальневосточного совета профсоюзов и его влияние на Совет министров, вымогательство НРА у населения, неконституционная «цензура почтово-телеграфной корреспонденции», продолжающиеся высылки в Советскую Россию и функционирование партийных школ РКП(б). Другие вопросы затрагивали тему недопущения оппозиции к внешней политике и конкретные случаи нарушения законов со стороны официальных лиц ДВР[722].
Хотя Никифоров уклонился от многих вопросов, подконтрольное РКП(б) большинство в парламенте утверждало, что удовлетворено его ответами. Однако умеренные социалисты продолжали настаивать на том, что республику спасет лишь единство и формирование подлинно коалиционного правительства. Погребецкий утверждал, что буферное государство должно опираться на прочную экономическую и юридическую основу, поскольку Советская Россия слишком слаба, чтобы гарантировать существование ДВР перед лицом международной угрозы. Бинасик заявлял, что полноценной системы правосудия в республике нет, поскольку парламентское большинство стремится лишь к сохранению диктатуры РКП(б). Внепартийный демократ Зубакин был настроен еще критичнее, утверждая, что в ДВР, несмотря на провозглашенный поворот к демократизму, продолжают внедряться советские принципы руководства. Впрочем, большевик Владимир Александрович Бородавкин, представлявший фракцию крестьянского большинства, снова отметил, что прежде всего надо сосредоточиться на практических вопросах, а большевик Михаил Петрович Копытин пошел еще дальше, заявив, что ДВР является всего лишь частью Советской России и не может считаться ничем иным. По словам Копытина, победят либо коммунисты, либо буржуазия – и поэтому все социалисты должны встать на сторону коммунистов[723].
[673] РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 110. Л. 67 об. – 68 об., 71–72 об. (Основной закон (Конституция) Дальневосточной республики, 27 января 1921 г.); РГИА ДВ. Ф. Р-4676. Оп. 1. Д. 5. Л. 84–90 (Стенографический отчет тридцать второго заседания Учредительного Собрания Дальнего Востока, 12 апреля 1921 г.); Конституция (Основной закон) Российской Социалистической Федеративной Советской Республики. Принята V Всероссийским съездом Советов в заседании от 10 июля 1918 года. М.: МГУ, 1918. Интернет-версия: www.hist.msu.ru/ER/Etext/cnst1918.htm.
[674] РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 110. Л. 73 об. – 74 об., 75 об. (Основной закон (Конституция) Дальневосточной республики, 27 апреля 1921 г.).
[675] Там же. Л. 70, 74–74 об. (Основной закон (Конституция) Дальневосточной республики, 27 апреля 1921 г.).
[676] Вечер. 1921, 28 апреля. С. 2; 1921, 4 мая. С. 2; 1921, 9 мая. С. 2; Сонин В. В. Становление Дальневосточной республики. С. 146–147.
[677] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 32. Л. 96 (Акт Учредительного Собрания Дальнего Востока о первом Народном собрании и Правительстве ДВР).
[678] Там же. Д. 54. Л. 9–9 об. (Протокол № 9 Дальбюро, 18 января 1921 г.).
[679] Там же. Л. 49 (Протокол № 47 Дальбюро, 4 мая 1921 г.); Л. 60 (Протокол № 55 Дальбюро, 16 мая 1921 г.); Л. 71 (Протокол № 61 Дальбюро, 25 мая 1921 г.).
[680] Вечер. 1921, 20 апреля. С. 2; 1921, 29 апреля. С. 2.
[681] История Дальнего Востока России от эпохи первобытного общества. Т. 3. Кн. 1. С. 398–399; Парфёнов П. С. Борьба за Дальний Восток. С. 303–305, 307–308.
[682] Кларка вскоре назначили комиссаром Камчатской области, которая, несмотря на передачу РСФСР, осталась под управлением ДВР (Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. С. 257–258).
[683] Хотя 17 апреля 1921 года Политбюро по инициативе Краснощёкова утвердило Петрова премьер-министром, Дальбюро успело утвердить Никифорова на ту же должность днем раньше. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 127. Л. 3 (Протокол № 7 Политбюро, 30 марта 1921 г.); Оп. 3. Д. 155. Л. 18 (Протокол № 18 Политбюро, 27 апреля 1921 г.); Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 13 (Протокол № 13 Дальбюро, 25 января 1921 г.); Л. 20 (Протокол № 20 Дальбюро, 10 февраля 1921 г.); Л. 32–32 об. (Протокол № 32 Дальбюро, 26 марта 1921 г.); Ф. 17. Оп. 163. Д. 27. Л. 3 (Протокол № 7 Политбюро, 30 марта 1921 г.); Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 43 (Протокол № 41 Дальбюро, 26 апреля 1921 г.); Л. 45 (Протокол № 43 Дальбюро, 29 апреля 1921 г.); Л. 48 (Протокол № 46 Дальбюро, 4 мая 1921 г.). Неумелое управление армией со стороны Эйхе, а также его пренебрежение к Дальбюро привели к серьезнейшим трудностям и даже голоду среди солдат. См.: РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 40 (Протокол № 38 Дальбюро, 21 апреля 1921 г.); Л. 66 (Протокол № 59 Дальбюро, 21 мая 1921 г.).
[684] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 65 (Протокол № 59 Дальбюро, 21 мая 1921 г.).
[685] Там же. Л. 71о б. – 72 (Протокол № 61 Дальбюро, 25 мая 1921 г.).
[686] РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 455. Л. 51–52 (Бюллетень Российского информационного бюро на Дальнем Востоке, май 1921 г.); United States Department of State. 1921. Vol. 2. P. 723.
[687] Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 371–382.
[688] ГАРФ. Ф. Р-936. Оп. 1. Д. 63. Л. 1–9 (Протокол совещания между С. Д. Меркуловым и атаманом Семёновым, 8 июня 1921 г.).
[689] Там же. Д. 60. Л. 1–4 (Постановление членов правых группировок Съезда несоциалистических организаций, 16 июня 1921 г.); Парфёнов П. С. Борьба за Дальний Восток. С. 343–344; Владивосток, 1922 год: жизнь города на страницах газеты «Голос Родины» / Сост. и ред. Н. А. Троицкая. Владивосток: РГИА ДВ, 2012. По словам С. П. Руднева, атаман Уссурийского казачьего войска Юрий Александрович Савицкий предлагал собрать Земский собор во время кризиса (Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 440).
[690] Источники подразделения Коминтерна указывали, что среди японского командования есть противники Семёнова. См.: РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 453. Л. 28–29 (Бюллетень Дальневосточного секретариата Коминтерна, Иркутск, 1 августа 1921 г.).
[691] United States Department of State. 1921. Vol. 2. P. 729.
[692] Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 390–397; Семёнов Г. М. О себе: воспоминания, мысли и выводы.
[693] Вечер. 1921, 28 мая. С. 2.
[694] Там же. 1921, 25 мая. С. 1; 1921, 30 мая. С. 1, 3; Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 379–380.
[695] Последние новости (Париж). 1921, 7 июля. С. 1; 1921, 8 июля. С. 1; 1921, 21 июля. С. 3.
[696] ГАРФ. Ф. Р-936. Оп. 1. Д. 19. Л. 9–22 (Государственное устройство на территории Временного Приамурского правительства).
[697] Там же. Д. 1. Л. 149–150 об. (Положение о Приамурском Народном собрании, утверждено Временным Приамурским правительством 8 июля 1921 г.). Временное Приамурское правительство ввело штрафы за абсентеизм, но они не взимались с рабочих и безработных. См.: Там же. Д. 11. Л. 114 (Постановление № 38 Временного Приамурского правительства, июнь 1921 г.); Ципкин Ю. Н. Гражданская война на Дальнем Востоке России: формирование антибольшевистских режимов и их крушение. С. 178–179.
[698] Там же. Д. 11. Л. 111 (Постановление № 40 Временного Приамурского правительства, 28 июня 1921 г.); РГИА ДВ. Ф. Р-727. Оп. 3. Д. 4. Л. 1–1о б. (Постановление Временного Приамурского правительства, 18 июня 1921 г.); РГИА ДВ. Ф. Р-4694. Оп. 1. Д. 52. Л. 1–2 (В Приамурское Народное собрание от членов Народного собрания, 28 апреля 1921 г.); Воля (Владивосток). 1921, 28 июня. С. 3. Права уполномоченных основывались на правах уездных комиссаров Временного правительства в 1917 году. См.: ГАРФ. Ф. Р-936. Оп. 1. Д. 1. Л. 5–9 (Протокол № 59 Временного Приамурского правительства, 10 декабря 1921 г.). Они имели право роспуска органов самоуправления. См.: ГАРФ. Ф. Р-936. Оп. 1. Д. 11. Л. 67 (Постановление № 70 Временного Приамурского правительства, 20 июля 1921 г.).
[699] ГАРФ. Ф. Р-936. Оп. 1. Д. 1. Л. 77 (Протокол № 35 Временного Приамурского правительства, 26 сентября 1921 г.); Там же. Д. 11. Л. 37 (Постановление № 84 Временного Приамурского правительства, 23 июля 1921 г.).
[700] Там же. Д. 11. Л. 67 (Постановление № 70 Временного Приамурского правительства, 14 июля 1921 г.).
[701] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 47а. Л. 1–2 (Протокол № 1 Третьей Дальневосточной краевой конференции РКП, 9 июня 1921 г.); РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 168 об. (Протокол № 115 Дальбюро, 19 октября 1921 г.); Парфёнов П. С. Борьба за Дальний Восток. С. 315–318. С. П. Руднев утверждал, что Приамурское правительство контролировало только города, крупные села и зону железной дороги, а все остальные территории к лету-осени 1921 года находились под властью большевиков и партизан (Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 403).
[702] Вечер. 1921, 5 июля. С. 2.
[703] Список членов фракций содержит поправки по поводу членства. Как и во Владивостокском предпарламенте, членство во фракциях было весьма непостоянным. На 25 августа 1921 года в Приамурском народном собрании было 77 членов, в то время как в другом списке значится 84 депутата, в том числе и Лохвицкий. В списке без указания даты Кропоткин значится как независимый депутат. См.: РГИА ДВ. Ф. Р-927. Оп. 1. Д. 11. Л. 19–29 (Список членов фракций Народного собрания); Л. 37–38 (Список членов Приамурского народного собрания, 25 августа 1921 г.); Л. 39–40 (Список членов Приамурского Народного собрания); Л. 56–57 об. (Список членов Приамурского Народного собрания); Д. 40. Л. 1 (Протокол № 1 Приамурского Народного собрания, 21 июля 1921 г.).
[704] РГИА ДВ. Ф. Р-927. Оп. 1. Д. 40. Л. 33–63 (Протокол № 2 Приамурского Народного собрания, 26 июля 1921 г.); Л. 85–98 (Протокол № 3 Приамурского Народного собрания, 29 июля 1921 г.); Л. 102–124 (Протокол № 4 Приамурского Народного собрания, 2 августа 1921 г.); Общее дело (Париж). 1921, 31 марта. С. 2; Вечер. 1921, 13 июля. С. 3.
[705] Народная Воля. 1921, 6 августа. С. 2–3.
[706] Вечер. 1921, 13 июля. С. 3.
[707] РГИА ДВ. Ф. Р-927. Оп. 1. Д. 59. Л. 639–682 (Протокол № 28 Приамурского Народного собрания, 21 октября 1921 г.); Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 401–405.
[708] Последние новости (Париж). 1921, 8 июля. С. 3; 1921, 19 июля. С. 3.
[709] Согласно официальным данным, опубликованным читинским правительством в США, на 1921 год в ДВР насчитывалось 1446 кооперативов (включая 240 в Приморской и Приамурской областях), в том числе 1085 потребительских, 252 кредитных, 65 производственных, 22 розничной торговли и 22 смешанных. Местные кооперативы объединялись для создания бóльших по размеру региональных союзов с собственным производством, красильнями и мельницами, которые, таким образом, контролировали значительные доли потребительского рынка (Far Eastern Republic. Trade and Industries of the Far Eastern Republic. Washington, DC: Special Delegation of the Far Eastern Republic to the United States of America, 1922. P. 106–107).
[710] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 91 (Протокол № 74 Дальбюро, 13 июня 1921 г.); Кулешов С. В., Волобуев О. В., Пивовар Е. И. Наше отечество. Т. 2. С. 133–135.
[711] Там же. Л. 82 (Протокол № 68 Дальбюро, 6 июня 1921 г.); Л. 98 (Протокол № 79 Дальбюро, 24 июня 1921 г.).
[712] Это решение было принято на Парижской конференции членов Всероссийского учредительного собрания (8–21 января 1921 г.).
[713] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 106–107 (Протокол № 83 Дальбюро, 1 июля 1921 г.); Л. 109 (Вырезка из «Труда» от 10 марта 1921 г.); Л. 112 (Протокол № 84 Дальбюро, 6 июля 1921 г.).
[714] Там же. Л. 114–117 (Протокол № 84 Дальбюро, 6 июля 1921 г.).
[715] Там же. Л. 121 (Протокол № 88 Дальбюро, 13 июля 1921 г.).
[716] Там же. Л. 149–149 об. (Протокол № 104 Дальбюро, 7 сентября 1921 г.).
[717] РГИА ДВ. Ф. Р-4699. Оп. 1. Д. 139. Л. 34 (Закон о приостановлении приговоров об удалении из пределов республики, 26 сентября 1921 г.); Л. 72 (Закон о печати, 29 сентября 1921 г.); Л. 129 (Закон об отмене милитаризации труда в гражданских ведомствах, 31 октября 1921 г.).
[718] Там же. Л. 110 (Закон об установлении положения о торгово-промышленных палатах, 6 октября 1921 г.); Л. 111–114 об. (Положение о торгово-промышленных палатах, 20 октября 1921 г.); Л. 138 (Положение о кооперативных организациях на территории ДВР).
[719] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 54. Л. 164 (Протокол № 115 Дальбюро, 19 октября 1921 г.).
[720] Там же. Л. 165–168 об. (Протокол № 116 Дальбюро, 24 октября 1921 г.); Л. 172 (Протокол № 117 Дальбюро, 29 октября 1921 г.); Л. 176 об. (Протокол № 119а Дальбюро, 2 ноября 1921 г.); Л. 182 (Протокол № 124 Дальбюро, 14 ноября 1921 г.).
[721] РГИА ДВ. Ф. Р-4676. Оп. 1. Д. 154. Л. 9–10 об. (Протокол № 3 первой очередной сессии Народного собрания ДВР, 15 ноября 1921 г.).
[722] РГИА ДВ. Ф. Р-4676. Оп. 1. Д. 154. Л. 12–19 (Протокол № 4 первой очередной сессии Народного собрания ДВР, 16 ноября 1921 г.).
[723] Там же. Л. 19–23 (Протокол № 4 первой очередной сессии Народного собрания ДВР, 16 ноября 1921 г.); Л. 25 об. – 27 (Протокол № 5 первой очередной сессии Народного собрания ДВР, 17 ноября 1921 г.).