Выступая на заседании Владивостокского Совета, Виленский, Медведев и Лазо подчеркнули необходимость воссоединения Дальнего Востока с остальной Россией. В этот же день Роман Абрамович Цейтлин и Виленский начали переговоры с генерал-майором Такаянаги Ясутаро и другими японскими офицерами, пытаясь отговорить их от враждебных действий. 4 апреля 1920 года Цейтлин предложил внести в первоначальные требования японской стороны несколько изменений. Японское командование согласилось на это предложение и пригласило российскую делегацию подписать этот договор на следующий день[499].
По данным американского консула во Владивостоке Дэвида Белла Макгоуэна и другим источникам, в ночь с 4 на 5 апреля 1920 года японское командование начало полномасштабную военную операцию против Временного правительства Дальнего Востока во Владивостоке, Никольске-Уссурийском, Хабаровске, Спасске, Шкотово и других местах. Сотни русских были убиты, тысячи арестованы. Среди корейцев и китайцев тоже были жертвы. Хотя, по словам Никифорова, большевистское руководство приказало малочисленным российским войскам во Владивостоке не сражаться с японцами и отступить в сельскую местность, Лазо был арестован японцами и убит противниками большевиков. По официальным японским данным, опубликованным в пробольшевистской газете «Дальневосточное обозрение», японская армия потеряла 49 солдат и офицеров убитыми и 112 ранеными. Многие вооруженные российские солдаты успешно отступили из города[500].
Согласно объявлению Ои Сигемото и сообщениям «Владиво-Ниппо», газеты, подчинявшейся японскому командованию, японские войска разоружили отряды владивостокского правительства исключительно в целях самообороны. Положение на российском Дальнем Востоке было опасно для «существования самой Японии и ее народа», но российские власти не предпринимали шагов по его изменению, а поэтому японским войскам пришлось перейти к активным действиям в соответствии с декларацией японского правительства от 31 марта 1920 года. Японская версия событий вновь апеллировала к безопасности Японской империи, указывая на якобы готовившееся антияпонское выступление с участием корейцев. Газета и японское командование подчеркивали, что русские напали первыми[501]. Выступлению японских войск также предшествовало заявление ассоциации японских резидентов Владивостока, указывающее на угрозу жизни и собственности японских подданных на российской территории[502].
Хотя нельзя отрицать, что перед нападением имели место мелкие стычки, оно координировалось и направлялось японским командованием, первоначально планировавшим вмешательство лишь в том случае, если бы большевики свергли земское правительство. Вопреки ожиданиям Мацудаиры, провозглашения советской власти не было, но во Владивостоке действительно был сформирован совет. 7 апреля 1920 года правительство Медведева вручило Мацудаире меморандум, обвинив японцев в нападении и потребовав, чтобы правительственные здания и оружие были возвращены российским властям. После того как представители Чехословакии, США, Великобритании и Франции осудили односторонние военные действия Японии, японское командование вернуло владивостокскому правительству его здания. Кроме того, оно согласилось на создание международной комиссии по расследованию инцидента, но не вернуло оружие[503].
В докладе Временному правительству Дальнего Востока по результатам официального расследования подчеркивались политические причины нападения, а именно неспособность большевиков скрыть свое намерение контролировать буферное государство, а также стремление японского командования продемонстрировать радикализацию российского Дальнего Востока. В числе главных причин японского выступления были перечислены падение Политического центра в Иркутске, руководящая роль Краснощёкова в формировании буферного государства и шаги по направлению к большевизму, предпринятые владивостокским правительством, находившимся под контролем РКП(б)[504]. «Вечер» согласился, что попытки земского правительства стать ширмой для коммунистов спровоцировали японское нападение. Газета заявила, что владивостокское правительство должно решить, что собой представляет Дальний Восток – провинцию Советской России, автономную область или часть самостоятельного государства-буфера[505].
Среди причин выступления, однако, были и процессы, происходящие в самой Японской империи, – фактор, который историки российского Дальнего Востока часто игнорируют. 24 февраля 1920 года владивостокское правительство вновь отменило все ограничения для китайцев и корейцев, не являющихся российскими гражданами, приравняв их тем самым к другим иностранцам. Тем временем японская жандармерия организовала надзор за корейцами и арестовала нескольких из них без согласования с российскими властями. 27 марта 1920 года Инагаки подал правительству Медведева протест, заявив, что после появления нового правительства активизировалась деятельность корейских тайных организаций, закупающих оружие, раздающих его местному населению или переправляющих его в Корею. Угрожая односторонними действиями, Инагаки утверждал, что все корейцы по факту являются японскими подданными, поскольку, согласно старым корейским законам, ни один кореец не может стать подданным другой страны. Это означало, что корейцы, находящиеся на российском Дальнем Востоке, остаются корейскими подданными, несмотря на долгое время, проведенное в России, и несмотря на российское гражданство, и, согласно договору об аннексии Кореи, они теперь являются японскими подданными[506]. Умеренно националистическая газета «Голос Родины» писала, что корейцы с российским гражданством сильно удивлены подобными заявлениями, поскольку многие из них являются российскими гражданами во втором или третьем поколении. Газета утверждала, что владивостокские корейцы были просто одной из групп российских граждан, тем самым выступая с позиций инклюзивного постимперского национализма[507].
Японские войска имели приказ покончить с корейским партизанским движением и в ночь с 4 на 5 апреля 1920 года атаковали и корейский район Владивостока, убив около двадцати человек и арестовав еще около четырехсот. Задержанные, в том числе корейские депутаты Владивостокской городской думы, были избиты и подвергнуты пыткам[508]. Некоторые протестовали и заявляли, что они российские граждане, но солдаты лишь высмеивали их, отвечая, что весь регион принадлежит Японии. Японцы убили Петра Семеновича Цоя, бывшего в тот момент членом Никольск-Уссурийской уездной земской управы, и нескольких других корейских лидеров[509]. Таким образом, Владивостокский инцидент показал тесную связь между падением Российской империи и корейским кризисом в Японской империи.
Японское выступление 4–5 апреля 1920 года привело к подъему националистических настроений по всему политическому спектру и сделало владивостокское Временное правительство Дальнего Востока гораздо более популярным. Некоторые либералы, умеренные социалисты и консерваторы вновь взяли на вооружение леволиберальный националистический лозунг гражданского мира, который помог бы перед лицом внешней угрозы укрепить притязания российской нации на Дальний Восток. Кроме того, многие придерживались мнения, что более представительное правление покажет японским и другим иностранным наблюдателям, что российский Дальний Восток свободен от советского влияния. Японское выступление также помогло Краснощёкову убедить дальневосточных большевиков в целесообразности буферного государства, а среди противников большевизма существенно снизило популярность Семёнова, тесно связанного с японцами.
Параллельно с Дальневосточным съездом трудящихся в Никольске-Уссурийском начался Съезд трудящихся Западного Забайкалья в Верхнеудинске, в котором приняли участие представители всех социалистических партий и земства. Как и другие подобные собрания в регионе, съезд сочетал классовые лозунги с националистическими, призывая освободить Дальний Восток от реакционеров и защитить право русского народа на самоопределение и неприкосновенность территории[510]. 6 апреля 1920 года съезд провозгласил создание Дальневосточной республики, которая, в соответствии с планом Сиббюро, включала в себя Забайкальскую, Амурскую, Приморскую, Сахалинскую и Камчатскую области, а также зону отчуждения КВЖД. Хотя, согласно декларации съезда, ДВР была демократическим государством, попытки умеренных социалистов ввести всеобщее избирательное право были заблокированы большинством съезда, находящимся под большевистским контролем. В ответ на это эсеры, меньшевики и земские деятели отказались принять участие в новом правительстве. В рамках Народно-революционной власти Забайкалья (правительства ДВР) был сформирован Президиум из девяти человек во главе с Краснощёковым, сконцентрировавший в своих руках всю полноту военной и гражданской власти. Таким образом, ДВР стала большевистской автократией[511].
Проблемы со связью между верхнеудинскими и владивостокскими большевиками привели к формированию двух просоветских государств на Дальнем Востоке, но свою роль сыграло и соперничество между членами партии. Виленский, считавший Краснощёкова ответственным за падение cоветской власти в Сибири в 1918 году, и ряд других большевиков высказывали сомнения в благонадежности Краснощёкова и его способностях как руководителя. Кроме того, некоторые большевики, в том числе и те, в чьем ведении находилась Народно-революционная армия, по-прежнему выступали против самой идеи буферного государства. Гончаров и Ширямов, два верхнеудинских члена Дальбюро, не поддержали проект Краснощёкова и начали военную операцию против Читы. Хотя партизаны под командованием большевика Д. С. Шилова содействовали операции, атаковав Семёнова из Амурской области, японские войска Судзуки Сороку помогли Семёнову отбить нападение. Эта неудача не покончила с расколом в Дальбюро. Гончаров выступал против назначения в Дальбюро Игнатия Леоновича Юрина (Игнация Гинтовт-Дзевалтовского), который поддерживал Краснощёкова и убеждал Смирнова отозвать всех противников буферного государства. Заместитель наркома иностранных дел Лев Михайлович Карахан, председатель Иркутского губернского революционного комитета Яков Давидович Янсон и другие большевистские деятели тоже с сомнением относились к заявлениям Краснощёкова о том, что особые экономические и политические условия российского Дальнего Востока требуют его формальной независимости[512].
Хотя Владивостокский инцидент, казалось, доказал, что город слишком уязвим, чтобы быть центром буферного государства, последствия японского нападения оказались куда более благотворными для владивостокского правительства, чем Краснощёков или японское командование могли ожидать. По словам Никифорова, когда японское командование в ходе нападения попыталось создать новое правительство, Иван Иннокентьевич Циммерман, Василий Георгиевич Болдырев и другие владивостокские несоциалисты отказались участвовать в нем[513]. Вместо этого многочисленные интеллигенты, политики и военнослужащие самых разных политических взглядов – кадеты, Торгово-промышленная палата, Биржевой комитет, социалистические партии, профсоюзы и другие организации – сплотились вокруг Временного правительства Дальнего Востока, называя фактическую японскую оккупацию Приморской области «великим национальным бедствием и глубоким унижением русского национального достоинства и суверенитета»[514]. Умеренные социалисты и либералы из зоны отчуждения КВЖД тоже встали на сторону владивостокского правительства[515]. Железнодорожные служащие отказались выходить на работу, что привело к сокращению движения по железной дороге: теперь ею пользовались только японские военные, а их перемещение обеспечивали японские служащие. Железнодорожная стачка, поддержанная другими рабочими, привела к нехватке продовольствия и горючего. Поскольку и на международном уровне японское выступление тоже не получило поддержки, японское командование позволило владивостокскому правительству вернуться к выполнению своих обязанностей[516].
Опыт японского империализма создал потенциал для широкой поддержки ДВР в Восточной Азии не только с социалистических, но и с оборонческо-националистических позиций. В первую годовщину восстания 1 марта в Корее «Голос Родины» указал на солидарность корейцев и русских, страдающих от японской оккупации, которая стала лишь крепче после японского нападения на русских и корейцев 4–5 апреля 1920 года. «Дальневосточное обозрение» утверждало, что антияпонские настроения русских и корейских социалистов разделяют и китайские торговцы, в остальных отношениях консервативно настроенные. «Шанхайская жизнь», находившаяся под контролем большевиков, писала, что Корея и Китай являются для России «естественными союзниками в общей борьбе за право устраивать самим свою жизнь», но одновременно с этим указывала на отсутствие в России интереса к событиям в Восточной Азии[517].
Семёнов в ходе этого конфликта поддержал японцев, что подорвало его позиции и оттолкнуло от него многих каппелевцев. В конце апреля 1920 года Войцеховский ушел в отставку и отправился в Крым к Петру Николаевичу Врангелю, принявшему на себя после отставки Антона Ивановича Деникина пост главнокомандующего Вооруженными силами Юга России[518]. Семёнов, воспроизводя официальную японскую позицию, утверждал, что Японии необходим заслон от большевиков, позволяющий защищать ее интересы в Корее и Маньчжурии, а таким заслоном может стать лишь «мощный русский государственный плацдарм». Впрочем, он не подразумевал под этим создание буферного государства, критикуя Парижскую мирную конференцию как «мастерскую буферных государств, созданных за счет России», и заявлял о воссоздании единой России с помощью Японии как о своей главной цели. Семёнов попытался укрепить свои позиции, удовлетворив предполагаемый запрос на демократию, и 21 апреля 1920 года приказал сформировать законодательное собрание – Народное краевое совещание из казачьих, бурятских и крестьянских делегатов, которое должно было включить в свой состав и представителей других областей Дальнего Востока по мере их присоединения к усилиям по восстановлению русской государственности[519]. Но уступки демократии, сделанные Семёновым, не перевесили оборонческий национализм, направленный против Японии. Хотя в начале мая 1920 года вместе с каппелевцами он располагал бóльшими силами, чем 15-тысячная Народно-революционная армия, он так и не сумел мобилизовать население[520].
Неравный договор владивостокского правительства и японских представителей, выработанный согласительной комиссией и подписанный 29 апреля 1920 года, способствовал дальнейшему росту антияпонских настроений. Весьма символичным было сходство этого договора, практически оставившего Временное правительство Дальнего Востока без армии и почти без гражданской власти, а также установившего нейтральную зону вдоль железной дороги, с Двадцатью одним требованием, выдвинутым Японией Китаю в 1915 году[521].
Некоторые либералы и умеренные социалисты надеялись, что растущее национальное согласие приведет к возрождению демократии. «Вечер» утверждал, что «дальневосточная окраина» останется российской, лишь если все группировки к востоку от Байкала, от cоветов Амурской области до каппелевцев, объединятся в одном государстве, пойдя на уступки друг другу. Народовластие обеспечит гражданский мир и позволит добиться поддержки американских и европейских демократов в мирной борьбе с Японией. Чтобы и «массы», и Антанта доверяли владивостокскому правительству, в него должны входить как социалисты, так и несоциалисты. Экономика буферного государства должна быть капиталистической, что не отменяет государственной поддержки кооперации. Умеренные социалисты и либералы вернулись к методам 1917 года, отстаивая представительную демократию и конституционализм в прессе и лекциях. Признавая, что большевики популярны среди народа, и констатируя, что несоветское государство создается в первую очередь для Антанты, «Вечер» вместе с тем утверждал, что эту популярность сложно измерить, поскольку многочисленные пробольшевистские резолюции, принимающиеся на местах, обычно составляются заранее и проталкиваются горсткой партийных активистов[522].
В отличие от Верхнеудинска и Читы Владивосток не ограничился декларациями и в апреле – мае 1920 года заложил основу полудемократического режима. Борис Евсеевич Сквирский, левый эсер, вступивший в партию большевиков, утверждал, что лишь правительство, стоящее на «чисто демократической» позиции и опирающееся на земство, может спасти российский Дальний Восток. Кушнарёв выступал против восстановления земств там, где они уже были отменены. Он также не желал «четыреххвостки» (всеобщих, прямых и равных выборов при тайном голосовании). Никифоров поддерживал Кушнарёва, утверждая, что японское командование стремилось обезоружить российские войска и изменить экономическую политику, но ему нет дела до политической системы. Однако Медведев и меньшевик Кабцан настаивали на возвращении всеобщего избирательного права. Большевики уступили, и Никифоров возглавил коалиционный кабинет министров, получивший название Совета управляющих ведомствами, подобно кабинетам предшественников – Комуча и Иркутского политического центра[523].
5 мая 1920 года Временное правительство Дальнего Востока, остававшееся коллективным «президентом» под руководством Медведева, приняло новую леволиберальную политическую программу, призванную остановить Гражданскую войну, положить конец интервенции и воссоединиться с «Центральной Россией». Объясняя временное отделение Дальнего Востока от России международным положением, программа апеллировала к гражданскому национализму, призывая к согласию всего народа без деления на классы и партии. Чтобы облегчить достижение национального согласия, программа обещала созыв парламента на основе всеобщего избирательного права. Владивостокское правительство сохраняло капиталистическую экономику, но обещало поддерживать трудящиеся классы при помощи государственного регулирования, введения минимальной заработной платы, льготных цен на продовольствие для рабочих и социального страхования. Земельный вопрос предполагалось решить путем предоставления наделов из государственных и незанятых земель. Все существующие органы местного самоуправления продолжали существовать, но правительство вводило институт уполномоченных, которые должны были формировать исполнительные комитеты и осуществлять официальную политику на местах. Кроме того, программа обещала «независимый, равный и доступный» суд на началах коллегиальности и выборности. Во внешней политике она стремилась к развитию мирных отношений с бывшими союзниками России по Антанте и с нейтральными странами и к мирному прекращению интервенции. Как носитель суверенных прав России на Дальнем Востоке владивостокское правительство обещало выполнять все международные договоры, подписанные Россией, тем самым подтверждая свои претензии на КВЖД[524]. Таким образом, новая политическая система воспроизводила программные установки умеренных социалистов и либералов.
Провозглашая 6 мая 1920 года новую политическую программу, Временное правительство Дальнего Востока признало существование других властей в регионе, но выдвинуло притязания на весь российский Дальний Восток. Комментируя эту программу, «Вечер» подчеркнул важность «дaльневосточного самоопределения». Перед созывом парламента правительство должно было обозначить, каковы будут границы буферного государства и его отношения с Центральной Россией. Но единства в правительстве по этим вопросам не наблюдалось. Кабцан выступил за автономию во внутренних делах и союз с Советской Россией. Медведев отверг термин «автономия», предложив вместо него «протекторат». Виленский, как «советский посол», был готов признать буферное государство, если его программа не будет противоречить интересам Советской России, и приветствовал созыв в будущем Учредительного собрания Дальнего Востока. «Вечер» считал, что подобная позиция свидетельствует либо о некомпетентности Виленского, либо о намеренной двусмысленности его слов: Ленин был известен как ярый противник парламентской системы. По вопросу о границах «Вечер» был скорее согласен с эсерами, по-прежнему предлагавшими включить в буферное государство Иркутскую губернию и Якутскую область. Многие либералы и умеренные социалисты соглашались, что дальневосточное государство должно быть полностью независимым. Но эсеры считали, что его правительство должно состоять из одних социалистов, и настаивали на экономическом и военном союзе с Советской Россией[525].
Новая формирующаяся политическая система, казалось, удовлетворяла японцев. Моррис сообщал, что 4 мая 1920 года японский кабинет решил поддержать Временное правительство Дальнего Востока, надеясь, что оно сможет послужить «буферным государством на пути большевизма, и позволит вывести японские войска»[526]. Декларация Ои Сигемото, опубликованная 11 мая 1920 года, объясняла позиции японского командования: Япония не допустит существования вблизи от нее системы, угрожающей миру во всем мире. Необходимым условием вывода японских войск является устранение угрозы Корее и Маньчжурии, а также жизни и собственности японских граждан. Хотя японцы обещали не поддерживать ни одну из российских партий, Ои Сигемото выражал надежду, что правительство того, что он назвал Восточной Россией, получит одобрение народа. Несмотря на апелляцию к первоначальным целям интервенции, в Вашингтоне японскую политику посчитали односторонней. Уже 7 мая 1920 года государственный секретарь Бэйнбридж Колби приказал Моррису выступить с опровержением слов Мацудаиры, утверждавшего в прессе, что союзники по Антанте поддерживают японскую политику в Сибири[527].
Устремление к демократической власти и поддержка владивостокского правительства не соответствовали идеям обосновавшихся в Харбине правых противников большевизма. Дуглас Дженкинс, консул США в Харбине, утверждал, что группа «русских реакционеров» во главе с Николаем Львовичем Гондатти, последним приамурским генерал-губернатором, одобряет японскую интервенцию, но вместе с тем считает необходимым введение в Восточной Сибири диктатуры. Семёнов, к этому времени успевший заявить о своей поддержке демократии и таким образом отдалиться от харбинских правых, тоже был недоволен ориентацией Японии на владивостокское правительство. Он отказался признавать Временное правительство Дальнего Востока и, стремясь найти нового иностранного спонсора, сделал попытку улучшить свои отношения с США[528].
Казалось, Владивосток одерживает победу и в соперничестве с Верхнеудинском. 5 мая 1920 года Краснощёков жаловался Ленину и Чичерину, что официальной реакции на провозглашение ДВР нет, а Виленский и другие советские представители игнорируют верхнеудинское правительство, ведя переговоры напрямую с японцами. Через неделю он переправил декларацию Ои Сигемото в Москву, требуя немедленной реакции на провозглашение ДВР. 14 мая 1920 года Чичерин телеграфировал, что РСФСР официально признала ДВР. В конце мая 1920 года ДВР начала переговоры с японским командованием. Примерно в это же время благовещенское правительство согласилось на формирование буферного государства и признало власть Верхнеудинска. Хотя главными претендентами на объединение российского Дальнего Востока в единое государство были Владивосток и Верхнеудинск, Ои Сигемото настаивал, что одной из сторон грядущего объединения должна быть Российская Восточная Окраина[529]. В то же самое время Джон Кеннет Колдуэлл, консул США во Владивостоке, сообщил, что японцы разоружили антибольшевистских офицеров, прежде находившихся под командованием Ивана Павловича Калмыкова[530], а теперь намеревавшихся провозгласить свое собственное правительство, и подтвердили, что поддерживают владивостокское руководство[531].
Впрочем, положение в Сахалинской области делало объединение всего российского Дальнего Востока маловероятным. В своей декларации Ои Сигемото подчеркивал, что события в Сахалинской области должны обсуждаться отдельно от других дальневосточных вопросов. Чтобы узнать, к чему привела победа Тряпицына, японское правительство отправило по морю военную экспедицию, которая прибыла в Александровск в конце апреля 1920 года и удостоверилась, что японские жители города не пострадали. Но добраться до Николаевска экспедиция не смогла из-за ледяного покрова[532]. Кроме того, японское командование отправило подкрепления по суше. 19 мая 1920 года, ввиду приближения японских сил, Сахалинский областной исполком предоставил Тряпицыну, Лебедевой и трем их сподвижникам верховную власть в регионе. На протяжении апреля и мая 1920 года в Николаевске продолжал свирепствовать красный террор, и жертвы исчислялись тысячами. В конце мая 1920 года пленные японцы были убиты (некоторых японцев спасли китайцы). Консул Чжан и капитан Чэнь эвакуировали из Николаевска китайцев, американцев, французов, англичан и других иностранцев незадолго до 1 июня 1920 года, когда войска Тряпицына сожгли город дотла, убив большинство тех, кто был бесполезен партизанам. 3 июня 1920 года японские войска вошли в то, что осталось от города. В ходе своего отступления партизаны продолжали убивать людей в сельской местности, сжигая по приказу Тряпицына деревни в низовьях Амура[533].
Владивостокское правительство осудило действия Тряпицына, но он отказывался признавать его, утверждая, что Россия – федерация с правом на самоуправление. Дальневосточные и сибирские большевики попытались подчинить себе Тряпицына и Лебедеву, но все их старания были безуспешны. Радикалы Камчатской области, собравшиеся в Охотске, разделяли презрение Тряпицына к «соглашательской политике» Виленского и других[534]. В то же время Тряпицын лгал своему отряду о директивах из Москвы и о положении за пределами Сахалинской области, скрывая от партизан факт формирования буферного государства и заявляя, что советская власть приказала им отстоять Амур или умереть[535].
Убийство пленных японцев вызвало взлет оборонческого национализма в японской прессе и общественных дискуссиях. По словам американского поверенного в делах Эдварда Белла, после того как Военное министерство в начале июня 1920 года опубликовало официальное заявление о событиях в Николаевске, взбудораженное «общественное мнение» «потребовало карательных мер» против партизан. Некоторые газеты призывали к оккупации Северного Сахалина «как гарантии репараций после того, как будет создано российское правительство, с которым можно иметь дело»[536].
Хотя начиная с мая 1920 года и Москва, и Токио поддерживали идею буферного государства на российском Дальнем Востоке, между ними не было согласия по поводу того, где должен находиться центр этого государства. РСФСР, безусловно, выступала за Верхнеудинск. Японское правительство склонялось в пользу Владивостока, но военное командование Японии продолжало поддерживать Семёнова, несмотря на заявления о скором выводе японских войск из Читы. Решение японского командования оккупировать часть Сахалинской области вдохнуло новые силы в российский оборонческий национализм и укрепило надежды владивостокских либералов и умеренных социалистов на достижение широкого национального согласия.
С точки зрения многих русских и японцев, центральное место в дальневосточных вопросах занимал национализм. Леволиберальный «Вечер» считал, что новая позиция японских властей отнюдь не означает, что они стали поддерживать демократию, и напоминал, о презрении японцев к воле русского народа, приведшим к атоманщине. Но и руководители cоветской власти, по мнению «Вечера», были «чужды национального чувства», с безразличием относились к нуждам дальневосточного населения, а значит, не особо отличались от японцев[537]. Тем временем японское командование, по всей видимости, не соглашалось с политикой своего правительства, сделавшего ставку на Владивосток. «Владиво-Ниппо» утверждала, что ведение переговоров с дальневосточными властями является большой ошибкой и вопрос о буферном государстве следует решать непосредственно с советским правительством[538]. Как сообщало «Дальневосточное обозрение», либеральные газеты в самой Японии скептически относились к самой идее буферного государства. В отличие от аналогичных государств в европейской части бывшей империи (Финляндии, Эстонии, Латвии, Украины и Грузии) оно не могло быть полезным в силу отсутствия в его фундаменте «расового антагонизма», то есть антиколониального национализма. Японские либералы считали, что русское население Дальнего Востока будет действовать в интересах единого российского правительства и буферное государство станет всего лишь иллюзией[539].
В самом деле, именно этот сценарий как будто и разыгрывался во Владивостоке. 25 мая 1920 года коалиционная комиссия, осуществляя на деле программу леволиберального национализма, приняла Положение о выборах во Временное народное собрание Дальнего Востока. Это собрание, которое также называли предпарламентом, созывалось как временное, вплоть до воссоединения Дальнего Востока и созыва регионального Учредительного собрания. Предпарламент формировался при помощи смешанной избирательной системы, включавшей в себя как прямые выборы, так и делегирование депутатов политическими и общественными организациями. Лишь городское население принимало участие в выборах по «четыреххвостке», а систему представительства в сельских местностях должны были определять органы местного самоуправления. Смешанную систему поддержали даже эсеры, самые активные защитники прямых выборов, аргументируя это тем, что хаос Гражданской войны затрудняет агитацию и передвижение по Дальнему Востоку, но, возможно, просто из-за опасений, что большевики действительно располагают широкой поддержкой населения[540].
Несмотря на то что Верхнеудинск и Благовещенск объединились в одно государственное образование, Владивосток все равно продолжал строить свое альтернативное буферное государство. Чтобы получить большинство в предпарламенте, владивостокские члены Дальбюро решили пойти на выборы в составе социалистической коалиции. Вместе с тем члены этой коалиции должны были дать согласие на то, что неофициально ею будут руководить большевики. Левые эсеры, правые эсеры, эсеры-максималисты и анархисты отказались вступить в этот блок. Более того, эсеры-максималисты и анархисты вообще отказались участвовать в выборах и потребовали немедленного введения советской власти[541]. Меньшевики, сибирские эсеры (занимавшие промежуточную позицию между правыми и левыми эсерами), а также народные социалисты (энесы) согласились на союз с большевиками на выборах. Социалистический блок заявил, что «успех социалистической демократии» зависит от совместных усилий всех социалистических партий, стремящихся к воссоединению с Советской Россией, а выборы должны «доказать всем интервентам», что лишь «социалистическая демократия» может объединить «колоссальное большинство русского народа»[542]. «Дальневосточное обозрение» подчеркивало оборонческий национализм лозунгов социалистической коалиции, заявляя, что только объединение с Россией позволит Дальнему Востоку избежать превращения в колонию иностранного капитала. Эсеры поддерживали программу Социалистического блока, но их не устраивало количество предложенных им мест: они надеялись получить больший процент голосов рабочих. Кроме того, они по-прежнему расходились с большевиками в вопросе о границах буферного государства. Кадеты поставили в центр своей избирательной кампании вопрос, будет ли буферное государство полностью независимым и, следовательно, в полной мере демократическим[543].
Социалистический блок добился огромных успехов на выборах 13 июня 1920 года, завоевав около 80 % голосов во Владивостоке и большинство в Никольск-Уссурийском[544]. Тем не менее ко дню открытия предпарламента 20 июня 1920 года 75 из 130 депутатов присоединились к формально беспартийной фракции крестьян под председательством Василия Павловича Абаимова (Абоимова). Хотя 26 депутатов вступили в коммунистическую фракцию, большевики были и во фракции крестьян. Во фракциях у эсеров, левых эсеров и сибирских эсеров было по три депутата, у меньшевиков четыре, у энесов два, у кадетов четыре. Девять депутатов вступили в беспартийную торгово-промышленную группу, представлявшую предпринимателей и домовладельцев. Один депутат не присоединился ни к одной фракции. Количество депутатов предпарламента было непостоянным из-за кооптации новых депутатов и сложения с себя полномочий старыми, но это не изменило положения в целом: крестьяне и социалисты располагали абсолютным большинством мест в предпарламенте[545].
На открытии предпарламента присутствовали представители японских войск (Ои и Исоме Рокуро), Советской России (Виленский), Китая (генеральный консул Шао Хэнцзюнь), США, Великобритании, Франции, Дании, Сербии, Чехословакии и Латвии. Иностранные представители признавали «большую парламентскую зрелость» Народного собрания и приветствовали заявление Никифорова, что советская система правления на российском Дальнем Востоке невозможна. Уполномоченный Грузинской демократической республики Давид Ростомашвили ожидал, что владивостокское правительство станет вариантом демократической альтернативы Советской России на постимперском пространстве[546]. «Несомненно, демократия великой страны неусыпным трудом выведет страну из создавшегося положения на путь торжества завоеваний великой Февральской революции и закрепит братские узы с демократической Грузией»[547].
[499] Дальневосточное обозрение. 1920, 11 апреля. С. 2; Hara T. Shiberia Shuppei: Kakumei to Kanshō. P. 529; Сонин В. В. Становление Дальневосточной республики. С. 19; United States Department of State. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1920. Vol. 3. Washington, DC: US Government Printing Office, 1936. P. 506–509.
[500] Дальневосточное обозрение. 1920, 9 апреля. С. 2–3; 18 апреля 1920 г. С. 1; Dunscomb P. E. Japan’s Siberian Intervention. P. 119; Никифоров П. М. Записки премьера ДВР. М., 1963. С. 190; United States Department of State. 1920. Vol. 3. P. 506–507.
[501] РГИА ДВ. Ф. Р-534. Оп. 2. Д. 323. Л. 2–2 об. (О русско-японском соглашении); Владиво-Ниппо. 1920, 11 апреля. С. 1–2; Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах. С. 104, 114–115. Военный рапорт, поданный правительству в Токио, утверждал, что русские войска во Владивостоке открыли огонь первыми. См.: JACAR. C06031160200. P. 124–127 (Секретные доклады о столкновении японской и российской армий во Владивостоке и Раздольном, военное министерство, 8 апреля 1920 г.). Нет никаких данных о том, что большевики планировали подобное нападение. Возможно, это была одна из многочисленных стычек, бывших в это время обычным делом на российском Дальнем Востоке. Возможно также, что это была намеренная дезинформация.
[502] Вестник Временного правительства Приморской областной земской управы. 1920, 18 апреля. С. 2.
[503] JACAR. Reference Code B03051230500, 250–252 (Межсоюзнической дипломатической конференции и межсоюзнической военной конференции от Временного правительства); JACAR. Reference Code B03051230600, 349–353 (Дипломатическому представителю Японии в Сибири Мацудаире или его заместителю от Временного правительства, 7 апреля 1920 г.); Дальневосточное обозрение. 1920, 18 апреля. С. 1; 1920, 9 апреля. С. 1; Hara T. Shiberia Shuppei: Kakumei to Kanshō. P. 529–536; Дальневосточная республика. Становление. Борьба с интервенцией. Т. 1. С. 58–59, 133–135; United States Department of State. 1920. Vol. 3. P. 509–510.
[504] РГИА ДВ. Ф. Р-534. Оп. 1. Д. 389. Л. 31–32 (Доклад Временному правительству Приморской областной земской управы Комиссии по выявлению обстоятельств событий 4–6 апреля 1920 года в г. Владивостоке).
[505] Вечер. 1920, 6 мая. С. 1.
[506] В договоре не было ни слова по этому поводу (Text of the Treaty of Annexation between Korea and Japan, Signed August 22, 1910 // The Advocate of Peace. 1910. № 72 (10). Р. 246–247).
[507] РГИА ДВ. Ф. Р-534. Оп. 2. Д. 281. Л. 1 (Постановление Временного правительства Приморской областной земской управы, 24 февраля 1920 г.); Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. С. 57–58, 66–73, 77, 153–154, 159–161.
[508] Дальневосточное обозрение. 1920, 9 апреля. С. 3; 1920, 11 апреля. С. 2; JACAR. C07060927200. P. 1535 (Доклад об отправке инструкций и правил контроля над корейцами Танаке Гиити от Ои Сигемото, 25 марта 1920 г.).
[509] Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. С. 153–154, 161.
[510] Этот съезд также был известен как Первый учредительный съезд представителей трудящихся Забайкалья и как Съезд трудящихся Прибайкалья (История Дальнего Востока России от эпохи первобытного общества. Т. 3. Кн. 1. С. 375–376).
[511] РГАСПИ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 32. Л. 29 (Обращение Первого Съезда трудящихся Забайкалья); РГИА ДВ. Ф. Р-4699. Оп. 1. Д. 69. Л. 1–1 об. (Протокол № 1 заседания Народно-революционной власти Забайкалья, 9 апреля 1920 г.); Азаренков А. А. «Демократический компромисс»: идея «буфера» на Дальнем Востоке. С. 82–82, 88–90; Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 32–33, 51; Дальневосточная республика. Становление. Борьба с интервенцией. Т. 1. С. 163–165.
[512] РГИА ДВ. Ф. Р-4699. Оп. 1. Д. 69. Л. 3–4 об. (Протокол заседания правительства ДВР, 19 апреля 1920 г.); Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.: Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома. C. 30–31, 58–59, 62–66.
[513] Никифоров П. М. Записки премьера ДВР. М., 1963. С. 192–194; Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. С. 306–307.
[514] Дальневосточное обозрение. 1920, 9 апреля. С. 3–4.
[515] РГИА ДВ. Ф. Р-534. Оп. 2. Д. 319. Л. 34–35 об. (Председателю Временного правительства Приморской областной земской управы от Объединенной конференции профессиональных, железнодорожных и городских союзов, политических партий и общественных организаций г. Харбина, 22 апреля 1920 г.).
[516] United States Department of State. 1920. Vol. 3. P. 509–510.
[517] РГИА ДВ. Ф. Р-4686. Оп. 1. Д. 1. Л. 54 (ДальТА – представителю ДВР в Москве, 26 сентября 1920 г.); Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. С. 60–64, 79–81, 124–129, 148–151, 166–168, 185–186.
[518] Дальневосточная политика Советской России. C. 46–48; Атаман Семёнов. Вопросы государственного строительства. C. 86–87.
[519] Вечер. 1920, 6 мая. С. 2; Атаман Семёнов. Вопросы государственного строительства. С. 79–80, 83–86.
[520] Шли дивизии вперед: народно-революционная армия (Дальневосточной республики) в освобождении Забайкалья, 1920–1921: Сб. документов / Сост. В. О. Дайнес, В. Г. Краснов, Т. Ф. Каряева, В. В. Боброва, Н. Е. Елисеева, В. М. Михалёва, М. В. Стеганцев. Иркутск: Восточно-Сибирское кн. изд-во, 1987. С. 122–123, 141–142.
[521] РГИА ДВ. Ф. Р-4699. Оп. 1. Д. 201. Л. 3 (Доклад Леонова о положении ДВР, политике Краснощекова – для Кушнарёва, 20 сентября 1921 г.); Дальневосточная республика. Становление. Борьба с интервенцией. Т. 1. С. 146–147.
[522] Вечер. 1920, 30 апреля. С. 1, 4; 1920, 10 мая. С. 1–2.
[523] РГИА ДВ. Ф. Р-534. Оп. 2. Д. 202. Л. 2–9 (Протокол экстренного заседания Временного правительства Приморской областной земской управы, 14 апреля 1920 г.); Д. 203. Л. 1–8 (Протокол экстренного заседания Временного правительства Приморской областной земской управы, 15 апреля 1920 г.); Л. 34–38 (Протокол экстренного заседания Временного правительства Приморской областной земской управы, 5 мая 1920 г.).
[524] РГИА ДВ. Ф. Р-534. Оп. 2. Д. 203. Л. 33–33 об. (Постановление Временного правительства Приморской областной земской управы, 5 мая 1920 г.); Л. 74–76 (Задачи по отдельным отраслям государственного управления).
[525] Вечер. 1920, 6 мая. С. 1, 4; 1920, 8 мая. С. 1–2; 1920, 10 мая. С. 2.
[526] United States Department of State. 1920. Vol. 3. P. 548.
[527] United States Department of State. 1920. Vol. 3. P. 513, 549.
[528] Ibid. P. 538–539.
[529] Власть труда. 1920, 1 июля. С. 2; История Дальнего Востока России от эпохи первобытного общества. Т. 3. Кн. 1. С. 381–383.
[530] Сам Калмыков в феврале 1920 года отступил в Китай, где был арестован, а в сентябре 1920 года – убит.
[531] United States Department of State. 1920. Vol. 3. P. 551.
[532] Ibid. P. 511, 548–549.
[533] РГИА ДВ. Ф. Р-4634. Оп. 1. Д. 370. Л. 11–14 (Письменное показание члена Николаевского окружного исполкома Захарьева); Д. 380. Л. 4 (От китайского консульства в Николаевске-на-Амуре – председателю Горного комитета, 27 мая 1920 г.); Николаевск-на-Амуре. Страницы истории: Сб. архивных документов. C. 233, 236, 238–239.
[534] Там же. Л. 1–2 об. (Доклад управляющему внутренними делами Временного правительства Приморской областной земской управы П. П. Попову); Д. 378. Л. 5 (Телеграмма из Охотска в Иркутск, Омск, Москву и Николаевск, 4 мая 1920 г.).
[535] Там же. Д. 379. Л. 3–6 (Речь Тряпицына на гарнизонном собрании, 28 апреля 1920 г.).
[536] United States Department of State. 1920. Vol. 3. P. 513–514.
[537] Дальневосточное обозрение. 1920, 28 мая. С. 1; Вечер. 1920, 12 мая. С. 1.
[538] Владиво-Ниппо. 1920, 14 мая. С. 1–2.
[539] Дальневосточное обозрение. 1920, 22 мая. С. 1.
[540] Азаренков А. А. «Демократический компромисс». C. 54–58.
[541] Там же. C. 59–60.
[542] Дальневосточное обозрение. 1920, 10 июня. С. 3.
[543] Там же. 5 июня. С. 2; 1920, 10 июня. С. 1–3.
[544] Около 42 % депутатов избиралось на прямых выборах, а остальных делегировали организации (Князев С. Д., Шишкина О. Е. Избирательная система Дальневосточной республики, 1920–1922: опыт и значение для становления избирательной системы России // Правоведение. 2006. № 4. С. 101).
[545] В списках депутатов, участвовавших в сессии предпарламента в 1920 году, значились Иосиф Григорьевич Кушнарёв, Петр Михайлович Никифоров, Василий Григорьевич Антонов, Борис Александрович Похвалинский, Михаил Петрович Копытин, Александр Сергеевич Леонов (коммунисты); Лев Афанасьевич Кроль, Константин Константинович Куртеев, Владимир Александрович Виноградов (кадеты); Сергей Петрович Руднев, Константин Тимофеевич Лихойдов, Борис Юльевич Бринер, Эдуард Иосифович Синкевич, Иван Иннокентьевич Циммерман, Иннокентий Иванович Еремеев (Торгово-промышленная группа); Мечеслав Степанович Бинасик, Алексей Иванович Кабцан (меньшевики); Иван Иванович Коровин-Карпов, Михаил Яковлевич Линдберг (сибирские эсеры); Евгений Анатольевич Трупп, Федор Северьянович Мансветов, Виссарион Яковлевич Гуревич (эсеры). Единственные две женщины-депутатки, Марина Васильевна Васильева-Власова (бывшая меньшевичка) и Евгения Карловна Геде, вступили в большевистскую фракцию. Депутаты-корейцы Константин Петрович Ким, Георгий Васильевич Ким и Илья Сергеевич Хван присоединились к крестьянской фракции. Бринер покинул предпарламент в июле, Васильева-Власова в августе, Синкевич и Еремеев в октябре, Кушнарёв, Гуревич и Куртеев в декабре. См.: РГИА ДВ. Ф. Р-927. Оп. 1. Д. 11. Л. 15–16 об. (Список членов Временного Народного собрания Дальнего Востока, полномочия коих утверждены Народным собранием); Л. 30–31 (Алфавитный список членов всех фракций Временного Народного собрания); Л. 52–53об. (Список членов Временного Народного собрания, сложивших свои полномочия); Ф. Р-4694. Оп. 1. Д. 75. Л. 1–43 об. (Алфавитный список членов Временного Народного собрания, Владивосток, 1920 г.); Азаренков А. А. «Демократический компромисс»: идея «буфера» на Дальнем Востоке. С. 61, 76.
[546] Ростомашвили и другие грузинские политики добивались от японского правительства поддержки политической независимости Грузии, где в то время правили меньшевики, от Советской России (Kuromiya H., Mamoulia G. The Eurasian Triangle: Russia, the Caucasus and Japan, 1904–1945. Warsaw: De Gruyter Open, 2016. Р. 104–105).
[547] Дальневосточное обозрение. 1920, 22 июня. С. 3.