«Томми» дергается, как припадочный, резко сбавляя ход. Распахиваются кормовые люки, впуская в нашу железную берлогу ослепительный утренний свет. Горохом мы сыплемся в сияющее жерло, в рев воздуха под ногами, в пар выхлопов, с ходу разбираемся в цепь и неуклюже бежим, глубоко погружая ботинки в толстый слой разноцветных округлых камушков. С трудом поспевая за нашей коробочкой, волочем на себе кучу всякого нужного и ненужного барахла, дышим ртом, глотаем воздух, как густой кисель, и никак не можем надышаться.
— А остальных… куда? — наконец спрашивает Гот.
— Вместо завтрака будешь стоять у гальюна и повторять слово «сэр», пока отделение не закончит набивать желудки. Как понял, рядовой?
— Да, сэр. Так точно, — отвечаю, балансируя на неровном камне.
— Понял вас, сэр! — я вновь перехожу на официальный тон.
— Рысь, здесь Лось-три. Я на позиции. Даю координаты, прием.
Слезинка катился по щеке моей железной леди. Я глажу мягкий ежик ее волос. Я не знаю, что ей ответить.
— Сейчас полезут, — кричит мне часовой, хотя вокруг тихо и я прекрасно слышу, он явно контужен, трясет головой, словно вода попала в уши, он отряхивает винтовку и раскладывает перед собой шары гранат.
— Нам их рассечь надо. Опорных баз накидать. Никуда потом не денутся. Пара месяцев еще и все, стоять будем, да постреливать через колючку.
— Ваши документы? — спрашивает Сото у стриженного налысо мужчины с бородкой.
— Ваши?
Я молчу. Что тут скажешь? Я пришел к ротному сам, и теперь остается терпеливо дожидаться своей участи. Все лучше, чем ждать, пока тебя заочно приговорят.
— Они что, за жратвой по минному полю приползли? — спрашивает удивленно Калина.
— Как где? Тут, — он кивает на деревья. — Вот он, наш лагерь. Наш дом.
— Вроде бы, сэр.
По-хорошему, так за одного нашего надо бы положить не меньше десятка «лесных братьев». Все понимают это. Но где их взять? Мы растеряны, как дети. Бессилие рождает злость. Злость никак не отпускает нас, смешиваясь с джином, она растекается внутри и превращается в глухое липкое раздражение.
— Я просмотрел запись. Вы были не правы, сержант, — говорит взводный. — У нас четкая установка — жесточайшее подавление сопротивления. С максимальной эффективностью. Мы и так действуем слишком мягко, у нас чудовищные потери. Треть взвода выбыло, сержант! Вдумайтесь — треть! Понимаете — было тридцать человек, а осталось двадцать! После этого я не намерен сдерживать своих людей. Они имеют право на месть. В конце концов, чем меньше ублюдков останется после нас, тем меньше будут стрелять по тем, кто придет за нами.
Провожу последнюю проверку. Пахнущие дезинфекцией фигуры в вычищенной и должным образом обслуженной броне переминаются с ноги на ногу вдоль заглубленного в землю зеленого борта «Томми». Ветерок шевелит маскировочную сетку над их головами, играя пятнышками теней на поднятых забралах. Даже на мой искушенный взгляд все в порядке. Тихо говорю Траку:
— Взвод, стой! Рассредоточиться! Укрыться!
— Поняла, садж!
— Не каркай, все в норме. От крови трава гуще, — парирует Паркер. Новая должность ему явно нравится. Что поделать, война — время крутой резьбы, на ней многие поднимутся. Если выживут.
— Уже болит!
— Понял, сэр. Спасибо, сэр! — я поднимаюсь, снова упираюсь макушкой в потолок, отдавая честь.
Паркер кивает, идет вслед за Нгавой, так и не поняв, с чего вдруг я взорвался, смотрит на меня удивленно. Калина ошарашен — как же так, он крутой морпех, все по инструкции, все согласно вводной, мы тут чтобы этих черных мочить, и они наших братанов только что положили, какого хрена этот пижон на меня взъелся? Он сверлит меня ненавидящим взглядом, я поворачиваюсь и смотрю на него в упор, он не выдерживает, опускает голову, играет желваками. И я понимаю, что теперь — все, или я его, или он меня, и спиной к нему лучше не стоять, но эти игры мне знакомы, я эту блядь в первом же бою в говно вобью, тормоза с меня слетают и все это говенное боевое морпеховское братство — сказки для новобранцев в «чистилище», и я — господь бог, я решаю, кому тут жить, а кому помереть, и вот я решаю — эта мразь жить не будет. И что-то такое, наверное, исходит от меня, потому что Калина вдруг опускает забрало и трусит по быстрому вперед, проглотив все, что хотел только что сказать. Остается еще шанс остаться чистым — доложить взводному о недостойном поведении и попытке изнасилования гражданского лица и расстрелять ублюдка перед строем, но я решаю — нет, я сделаю все по-своему. И обратной дороги нет у меня больше.
— Я тебе не Француз, лейтенант. Я тебе — сержант Трюдо. Я это звание кровью заслужил.
— Слушай, и что, никаких партизан тут нет? И не пытаются даже? Нас вот недавно под «Маракажу» так обложили — только держись.
— В смысле?
— Хлопушка-два, Кроту-один. Цель вижу. Прошу разрешения открыть огонь.
«БОМ!» — летят щепки от очередного обрубка.
— Хорошо бы… — задумавшись, Шармила машинально колупает пальцем край пульта. — Ты думаешь, для чего мы тут, Ивен?