Бодрое щебетание вызывает у меня глухое раздражение. Я думаю о Шармиле. Хотя, казалось, не ко времени совсем. Но прежнего чувства, когда я отрываюсь от земли, ощущая тепло ее тела, нет как нет. Может, оно и к лучшему.
— Да что с тобой!
К его неожиданным переходам трудно привыкнуть. Или он так собеседника «вытаскивает»?
— Трюдо, у вас что-то еще? — интересуется взводный.
— А то, что эти гребаные дикари — те же крысы. Егеря их как крыс на своих натаскали. Самое эффективное оружие. Лучше не придумаешь. Знают все дыры и всюду, где надо, пролезут. Твари дикие.
— …С вами как всегда Шейла Ли. Мы ведем наш репортаж с переднего края, из Олинды, города, где наши доблестные морские пехотинцы сражаются с фанатиками из так называемой народно-освободительной армии Шеридана. Чувствуя свой близкий конец, бандиты ожесточенно сопротивляются. Прикрываясь мирным населением, они сражаются за каждый камень. Но морские пехотинцы в очередной раз демонстрируют миру, что такое несгибаемая воля к победе. Вот что говорит командир взвода морской пехоты лейтенант Бауэр…
— Ишь ты, лихой какой. «Походатайствуйте…» Раньше надо было благородство показывать. До того, как под юбку залез, — ротный барабанит пальцами по столику, думает о чем — то, невидяще глядя на соцветия меток на стене. — Твоя лейтенантша сама комбату доложилась. Во избежание, так сказать. И согласно уставу. Еще перед погрузкой. Просто не до тебя тогда было. Очевидно, тебя хотела выгородить. Просит на взвод ее перевести, с понижением, значит… Голубки, мать вашу… Комбат в ярости, он ее себе в начштаба прочил, представление на капитана ей дал.
Теплая вода противна на вкус.
— Что в смысле? — егерь по — прежнему смотрит прямо перед собой, не удостаивая меня взгляда.
До лагеря остается всего пара километров, когда стена леса содрогается и с развесистых крон на наши головы обрушивается теплый ливень. Разноцветными брызгами рвутся вверх потревоженные птицы. Сквозь непроглядную зелень доносится басовитое бабаханье. Бьют наши гаубицы.
— Я не сказала тебе тогда, извини. Мой отец служит в военной разведке.
Мы достигаем границы джунглей — нашей точки назначения и согласно вводной спешно зарываемся в землю, сооружая брустверы из набитых песком мешков и остервенело вгрызаясь в твердый красноватый грунт пополам с корнями. Мы с наслаждением сбрасываем с себя в кучу тонны барахла и, обливаясь потом в лучах поднимающегося тропического солнца, под прикрытием пулеметчиков и башенных орудий долбим, долбим, долбим землю стальными лопатками, и рубим виброножами толстые змеи корней, отрываясь лишь затем, чтобы хлебнуть подсоленной воды из мягкой пластиковой фляги. Я вместе со своими бойцами, покрикивая и подгоняя их, расстегнув броню и подняв лицевую пластину, ковыряюсь в земле, больше для поднятия их духа и своего авторитета, чем с пользой для дела, хотя долбить на влажной жаре землю в мои сорок три — удовольствие еще то, несмотря на работающие на полную мускульные усилители. Водители выкатывают из грузовых отсеков страхолюдного вида «кроты», и те надсадно воют, орудуя вращающимися резаками и выбрасывая позади себя фонтаны измельченного грунта. Через пару часов с небольшим наш взвод закапывается по самую макушку, опоясывает свои позиции минными полями и датчиками слежения, оборудует ходы сообщения, устраивает глубокие капониры для «Томми». Мы занимаем оборону и лежим в сырых земляных ячейках, напряженно всматриваясь поверх стволов в зеленые сумерки перед собой, а где-то левее и сзади нас, выстраиваясь в колонну, идут и идут в глубину Латинской зоны по проделанной инженерами просеке ревущие боевые машины вперемежку с грузовиками обоза. Это продолжает развертывание наша Тринадцатая, «невезучая» дивизия.
— Ну и что? — равнодушно отвечаю я. — Ты что, считал, сколько тут бывших военных живет? Или не понял вчера — не с толпой воюем? Готовились они. Долго готовились. И пушкари у них есть, и ПВО, и разведка, и пулеметы, и пехота. Даже спецназ какой-нибудь гребаный, из самых-самых, и то, наверное, имеется.
— Вот-вот. Думать не надо, блокировка включится. Только не спи сейчас. Ее обойти можно, просто повтори это про себя, гнев свой прочувствуй. Запомни его и не думай. Просто помни. Помни — нам с тобой отсюда выбраться надо. Любой ценой. Я люблю тебя. Я хочу с тобой быть. Мы что-нибудь придумаем, когда выберемся… — она мнет мои пальцы.
— У нее магазин перекосило.
— Вижу его, садж! Один готов! — докладывает он. — Там их немеряно, вычислитель шкалит.
— Грохнуть тебя, дружок, все меньше таскаться, — снова слышу я. И другой голос:
— Аллея призраков, — отвечает он, не поворачивая головы. Хотя из-за его камуфляжа и головы толком не видно.
Постепенно все успокаивается. Только раздраженные голоса глухо доносятся из штабного блиндажа. Матерясь под нос, бойцы расползаются по машинам и блиндажам — досыпать. Сон — ходовая валюта, самая большая ценность тут. Небо все больше сереет. На горизонте разгорается полоска света. Наступает утро. Первое мое утро на этой новой войне.
— Есть, сэр!
— Что-то вы не веселы, Шейла. Добро пожаловать на войну! Делайте свой репортаж, ребята любят вас слушать. И про музыку не забывайте, Шейла. Больше музыки!
— И что, каждый день пешком? — допытываюсь я.
— Покинуть здание! Укрыться на улице! — ору я. — Рыба, не отставай!
На такблоке какая-то каша. Роту «Джульет» выбивают. Под дождем ракет и мин, среди разваливающихся горящих стен, рота откатывается назад, оголяет фронт, пытается перегруппироваться. В эфире какофония — ротный убит. Взводные один и два не отвечают, сержанты принимают командование и тоже гаснут один за одним. Коробочки на второй линии выхлестывают остатки боезапаса, их обстреливают из минометов, активная броня еле справляется с плазменными подарками. Комбат бросает нам на помощь единственный и последний резерв — взводы управления и разведки. Связисты, секретчики, ординарцы, корректировщики, делопроизводители, офицеры штаба — все мчатся к нам. Соседние роты поддерживают нас огнем, отсекая вторую волну наемников вдоль Писта дос Санфлаверс — Аллеи подсолнечников.
«Вы морпехи или девки беременные? Плететесь, как мертвые! Вперед, быстро! Не жалеть огня поддержки!» — орут взводные.
«Тринадцатый хочет, чтобы мы продвигались вперед как можно быстрее. Первый полк уже на марше, а мы все еще возимся. Огонь по площадям без повода прекратить. Использовать авиацию по необходимости», — инструктирует командир полка комбатов.
— Мина? — киваю я на кучу горелого железа.
— Жрем дерьмо, перевариваем дерьмо, высираем дерьмо, мать его, — ворчит Паркер. — Я только не пойму никак — не проще сразу вываливать его в гальюн, минуя желудок?
Кол рядом со мной звонко щелкает. Еще раз.
Освобожденный от оружия, головной колонны похож на зеленую мельницу, к крыльям которой намертво прикручены виброножи. Его ритмичные движения со стороны кажутся легкими и невесомыми. Головной колонны раз за разом поднимает и с резким «Чох-чох» поочередно опускает руки. «Чох-чох» — так врезаются в стену зелени стальные лезвия. «Чох-чох» — ширится брешь в переплетении лиан и гигантских папоротников. Один за другим бойцы пропадают из вида в глубине сумрачного коридора. Сначала исчезает голова, потом плечи, затем зеленый занавес поглощает спину идущего впереди. «Чох-Чох». Шаг. Ботинок не находит опоры в пружинящем ковре из травы, сучьев, ползучих растений и корней. «Чох-Чох». Еще шаг. И еще. Пауза. Глубокий вдох. «Чох-Чох». Нога глубоко погружается в гниющий мусор. Взгляд влево-вниз-вправо-вверх в поисках снайпера, хищника или мины-ловушки. «Чох-чох». Шаг. И еще. И еще один. Мутная вода наполняет ямы наших следов. Взгляд вперед, вдоль колонны. «Чох-чох» — клубы потревоженных насекомых окутывают нас, словно дым.