— Сэр, я только хотел сказать, что моя связь с офицером не повлияет на мое отношение к обязанностям. Я роту не подведу.
— Был тут такой командир отряда наемников. Дисли Каррейро. Все пытался дорогу блокировать. Снабжали их хорошо. Тропы нам минировал. Людей в Ресифи воровал, заложников брал. И солдат тоже. Пытал их перед объективом. Тактику устрашения демонстрировал. Большой мастер был. Профессионал. Снайперов да разведчиков к нам слал. Никак успокоиться не мог. Уж мы их и так, и этак. Ну, упорный, как танк. Так вот это его дети. А вон та, около секвойи — младшая сестра. Мы по одному их вывешивали. Их у него шестеро. Плюс жена и мать. Пришлось ребят из «Амстердама» попросить, аж из Санта-Бузиоса доставили. А вон там, за поворотом, отец его начальника штаба. Они тут все вперемежку с родственниками. На четвертом сыне сдался он. Ушел. И отряд свой увел.
— Так точно. Именно так, Лось, — я делаю ударение на ехидном «Лось». — И тебе я не завидую. Война на дворе, а я вроде герой сегодня, как такого за амурные дела накажешь? Взвод тебя не поддержит, лейтенант. Знаешь, что бывает, когда взвод в поддержке отказывает?
— Наша задача — выжить, ясно? — веско говорю я, стараясь вложить в свой голос всю убежденность, что у меня есть. — Нас черные измотать стараются, нам им назло держаться надо. Мы и так кладем их без счета, главное — выжить. Поэтому никакой херни с геройством и с обсуждением приказов не потерплю. Скажу «стоять» — стой. Скажу «вперед» — иди. Лично шлепну, кто без команды высунется. Всем доступно?
— Еще как слили, милый. Ты не думай об этом — голова сразу заболит…
— Лось-ноль, здесь Лось-три, прием, — негромко говорю в ларингофон, шаря взглядом по зарослям впереди.
— Нам хватает. Весь лес вокруг Коста де Сауипе. До самого Нью-Ресифи. Ну, и район Птичьего Парка тоже наш. Дальше снова ваши, — в интонации сержанта мне чудится легкая издевка. Или это мне кажется?
— Сэр, капрал просит разрешения обратиться, сэр!
— Мисс, мы очень занятые люди. Мои солдаты устали. Не испытывайте их терпение.
— Я люблю тебя, — скорее угадывается по шевелению ее губ, чем слышится.
На ходу обсуждаем, что же все-таки происходит. Надо же о чем-то говорить? О бабах и о жратве — достало уже. Современные гаубицы у босоногих партизан и вполне себе наши, имперские, плазменные гранаты — я надеюсь, что сюрпризов больше не будет. Одно мне ясно — это не банды голодранцев, силы партизан неплохо организованы, они успешно применяют против нас тактику изматывания, распыляют наши силы, даже сама вчерашняя атака — отличная демонстрация тактических способностей их лидеров. Отвлекающее сосредоточение на дальних подступах, скорее всего — малозначимых сил или насильно согнанного населения, одновременное скрытое проникновение через заранее проделанные подземные ходы, очевидно, под шум минометных налетов. Артудар, маскирующий накапливание передовых сил. Их сил было недостаточно, факт, максимум, что они смогли бы — закрепиться на подходах к высоте, под губительным огнем, но мне кажется, что таким образом всем нам демонстрируется одно — мы не сдадимся. Мы будем атаковать вас, не считаясь с потерями. Наш дух крепок, а недостаток оружия искупает решимость. Я прекрасно понимаю намеки. Я это уже проходил. Моя цель теперь — выжить. И сберечь моих мужиков. Шармилу. И все остальное — по хрену, надо лишь вовремя демонстрировать решимость выполнять дурацкие приказы, да ногами шустрость изображать. А спешить под пули не надо. Это всегда успеется. До лампочки мне эти чернявые ублюдки, когда надо будет — летуны расстараются, опустят куда надо гравибомбу, наше дело — навести поточнее. Эта поганая войнушка дурно пахнет, тут нет ничего, за что стоит погибать. Весь это бедлам вполне можно было бы заменить распылением вирусов, которые тихо-мирно разложат в пыль все население с латинскими корнями в течение пары месяцев. Но кому-то очень нужно, чтобы мы проехались по всему Тринидаду на лихих конях и с гиканьем подняли всех на штыки. Знать бы еще — кому. Опять болит голова. Клонит в сон. Встряхиваюсь. О чем это я? Ах да — война… Долбаная война. Кому-то надо и этим дерьмом заниматься. Почему бы и не нам?
«А то без тебя не знаю, сопляк», — злюсь я на взводного. Но злость смешивается с каким-то незнакомым теплым чувством. «Волнуется за нас, зелень», — думаю я. Хочется верить, что лейтенант волнуется именно за нас, за наши шкуры, а не за то, что мы можем облажаться.
— Француз, принимай пополнение! — передает Сото.
— Сочтемся.
Каждый вечер диктую Сото перечень того, что нам необходимо. Список каждый раз получается внушительный и с каждым днем растет все больше — вода, заправки к аптечкам, сухпай, гранаты к подствольникам, гранаты ручные разных типов, сухие носки, легкое белье, ремкомплекты к броне, витамины, патроны к винтовкам, картриджи к пулемету, патроны для дробовика, снаряды для «Томми», модуль такблока для Нгавы — у него броня барахлит после того, как его шваркнуло осколком. Сото все тщательно фиксирует, уточняет количество. Суммирует с запросами других отделений. Вздыхает тяжело. Связывается с ротным старшиной, сбрасывает ему файл. «Роджер, принял» — подтверждает рота. И к ночи вертушка привозит что-нибудь из заказанного. Если привезут канистру чистой воды, то почему-то без сухпая. Если сублимированные фрукты — то без воды. Патроны — без гранат. Гранаты — без картриджей. Если заряды к базуке — то осколочные вместо плазмы. Патроны к снайперке — с экспансивной головкой вместо бронебойных. Белья мы не видели целую вечность — врагу не пожелаешь влезать в комбез без белья. То, что оставалось, излохматилось и пропиталось грязью до состояния вонючих тряпок, которые в руки взять противно, не то что надеть. Швы натирают нам кожу, мы вечно мокрые, как мыши, потертости гниют, автодоктора ширяют нас лекарствами, пока аптечки не пустеют, спирта у Мыша больше нет, пускаем на протирку все свои НЗ — джин, виски, бренди, ароматические масла Нгавы. Воняем мы страшно, словно мертвецы живые. Позавчера вертушка не прибыла вообще. Рота сообщила, что ее сбили. Старшина божится, что она везла нам все, что заказывали — и спирт, и патроны, даже снаряды и носки он нам добыл. Врет, наверное, сволочь… Зато дымовых гранат у нас — закачаешься. Каждый таскает с собой штук по пять. И еще нетронутые ящики в БМП. Выбросить жалко, применить — некуда. И в каждой новой посылке — опять ящик. Мы встречаем их гомерическим хохотом. И еще — мазь от обморожения. Ее у нас скопилось столько, что запросто можно вылечить целый полк эскимосских десантников, если им приспичит отморозить ноги в местных джунглях.
— Шейла, черт, куда ты нас привезла?! Я опять в дерьмо наступил! Они тут только и делают, что гадят, скоты! — вопит третий.
Не даю ему договорить. Если в поле слишком часто позволять говорить в строю кому попало, добра не жди. Дисциплина усохнет, как ошметок теста на солнце. Пинаю его в голень ногой, обутой в тяжелый тропический ботинок. Впрочем, сдерживаю удар, чтобы не повредить ему ногу. Добавляю локтем в подбородок.
— Потерпи, пока до воды дойдем. Думаю, скоро на какой-нибудь городишко набредем.
Горячий степной ветер сдувает пыльный хвост нашей колонны. Я поднимаюсь наверх, подышать горьким запахом степного разнотравья. Если тут небезопасно, то я съем свой ботинок. Мобильная группа контролирует пространство в радиусе как минимум десяти километров. Незамеченным сюда не подобраться ни ползком, ни по воздуху. Хоть и тупые эти железяки, но надежно за ними, как в банковском сейфе.
— Давай хоть дымовые! Хоть что-нибудь давай! Передаю пакет! — упавшим голосом говорит взводный.
«Если мы так и так сносим этот городишко к херам, то на кой мы тут нужны? Скинули бы гравибомбу, и дело с концом!» — переговариваются между собой недоумевающие сержанты.
— …сэр… — эхом отзывается Крамер, продолжая издевательски ухмыляться.
— Приятель, я тут вообще не при делах — я просто пилот. Мне говорят: — Лети! — я лечу.
— Не утони, братан! — кричит зеленая мокрая темнота, и я узнаю в ней с головой закутанного в пончо местного часового — база морской пехоты «Маракажу», первый батальон пятого полка, устроившегося ногами на каком-то деревянном обрубке. Ствол его винтовки прикрыт полой, черный приклад торчит под углом в небо, влажно блестит в редких звездных отсветах.
— А что боец твой, не пьет?
— Не трави душу, — говорит, облизывая ложку, Нгава. — Лучше такое, чем пустой желудок. Ты, видать, не голодал никогда.
Далеко в степи видны пыльные столбы и суета. Оптический усилитель показывает ровные ряды одинаковых домиков. Суетятся строительные роботы, таская с грузовиков полимерные балки. Пара «крабов» застыла на краю стройки, торчат длинные стволы. Одна из новых правительственных деревень для «лояльных переселенцев». Смачно сплевываю в пыль. Единственное, что я понимаю в политике, это то, что я ни хрена в ней не понимаю.
— Паркер, пара фугасных, по указателю Кола. Огонь по готовности. Топтун, пара плазмы. Пара, не десять!
И он меняется. Качка ослабевает, делается почти неощутимой. Палуба под ногами уже не вибрирует — она трясется мелкой частой дрожью, от которой стучат зубы и зудят кончики пальцев. Без всяких тактических блоков мы знаем, что десантный корабль включил нагнетатели и поднялся над водой на воздушной подушке. Напряжение в отсеке достигаем максимума. Ложное ощущение безопасности за многими слоями брони, переборок, корабельных бортов, палуб никого не обманывает. Мы здесь, прижатые к жестким ложементам, как галерные рабы, прикованные к своим лавкам, облаченные в тяжелые доспехи боевых костюмов, навьюченные десятками килограмм амуниции и боеприпасов, ждущие мгновенного перехода от тьмы к свету, и также, как те рабы, мы идем ко дну вместе с нашими высокотехнологичными плавучими гробами и медленно умираем в темноте заполненных прибрежной водой отсеков, дыша через шашки регенерации. Потому что десантный корабль теряет свою маневренность при подходе к зоне высадки, когда поднимает свою тушу над водой на воздушной подушке. Потому что противник обычно ведет интенсивный огонь, препятствуя высадке. Потому что под огнем некому спасать затонувшие суда и эвакуировать морпехов, замурованных в десантных отсеках. Потому что мы знаем, что пока не рухнут на мокрый песок носовые аппарели и зверюга «Томми» не вырвется с ревом на свежий воздух из тесноты трюма, мы — идеальные мишени и стопроцентные кандидаты в покойники.
Джунгли на подходах к лагерю — как грядки, по которым прошелся гигантскими граблями великан-огородник. Великан собрал в кучи вековые стволы, сложил из них костры, а в качестве растопки добавил горы ветвей и кустарника. Тяжелая дымная хмарь висит над пепелищем. Вокруг — перебитые, вырванные с корнем, обугленные и измочаленные в щепы стволы лесных гигантов. Бредем мимо них, в обход, петляя между бревнами, как по загадочному черному лабиринту. Ботинки то и дело гулко топают по горячей стеклянной ноздреватой корке — всему, что осталось от земли в радиусе поражения плазменного снаряда. Пепел сгоревших кустарников и сбитых на землю сучьев устилают изрытую воронками местность. Горячий ветер пробрасывает дымом и закручивает пепел под ногами белыми вихрями.