— Нормально. Ходили в патруль. А ты?
— Есть, сэр!
— Нанеси мастику погуще. Наши все знают, кто ты, а снайперам это знать ни к чему.
— Сделаю, сэр.
— Чего у тебя?
Взводный теперь тоже на меня оглядывается. И без того сержантов не хватает, так что собачиться сейчас не ко времени. Помня разговор с ротным, стараюсь нашего Лося из себя не выводить. Да и он тоже поостыл. То ли сам до чего допер, то ли Сото ему растолковал — не знаю. Только мой голос для него теперь — не последний. Особенно после того, как я засаду обнаружил. Хотя насчет засады, может я и погорячился, скорее, просто разведку черных или корректировщика спугнули. Помню только, что два куста, что вместе растут, не понравились мне. Вроде зеленые, свежие, густая поросль травы вокруг не тронута. А вот нет — что-то не то с ними. Дозор наш уже вперед ушел, не видит ничего. «Стой, — сигнал подаю. — Дай-ка вон туда», — Крамеру, он за мной шел. Крам и отвесил — только щепки полетели. А оттуда — как даст в ответ очередь неприцельная — поверх голов. И треск веток от удирающих партизан.
— Инженеры решили без сопровождения проскочить, — в голосе Гордона слышится усмешка.
— О чем это ты, Парк? — подозрительно интересуюсь я.
— Может, гражданские? — уточняю я.
Иду делать доклад лейтенанту. Нахожу его в соседнем, через один от нашего, капонире, сидящего в водительском отсеке, на месте командира машины, и свесившего ноги наружу. Взводный шелестит своей новомодной картой.
— Есть, сэр!
— Нормально. Две штуки на дороге не валяются, — отвечают ему, — броню его отключи.
«Ждать!»
— Заткнись, салага, — одергивает его Крамер.
— Ему нельзя. Он воин. Они вообще спиртного не пьют. Только дурь свою местную нюхают. Убойная штука. Нюхнешь, и километров тридцать бежишь, ног не чувствуя. Они тут все дыры знают. От них не спрятаться. Железные ребята, только с языком у них проблемы.
Через три часа, почти по графику, врубаемся в редколесье высоты восемь-восемь.
— Да не «еще», а «уже», лопух долбаный! — распаляюсь я. — Этого нам на десять минут нормальной драки! Ты что, сгубить нас хочешь? Задница не мила? Давно пешком не ходил?
Пережидая поток грязи, что льется из меня, девушка еще теснее припадает к земле.
— Трюдо, поднимай людей в атаку! Бей во фланг! — искаженный наводками, голос взводного неузнаваем.
И вот настает час, когда пружина распрямляется. Четыре сорок пять утра. «Птичка» сигнализирует о накапливании целей в нашем районе. Докладываем в роту. Рота подтверждает данные. Докладывает в батальон. «Приготовиться к атаке», — следует ответ. «Приготовиться к атаке», — дублирует нам рота. Меток становится все больше — герильос проводят сосредоточение сил. Взводный запрашивает воздушную поддержку. «Извини, Гадюка-три, ваш участок на сутки вперед норму выбрал. Попроси бога войны», — отбрехивается диспетчер летунов. Партизаны продолжают лезть изо всех щелей. Такблоки рябят красным. Как назло, «пираньи» ушли на базу заправляться. Лежим, нервно кусая губы, свешиваем стволы с подоконников.
— Садись, сержант, — ротный, наконец, решает, что я достаточно проникся и к тому же достоин беседы сидя.
Мы едва успеваем выскочить из окон и рассыпаться на задымленной палубе, как здание начинает складываться, будто карточный домик, все в клубах дыма и пыли. Языки пламени выхлестывают из верхних окон.
— Мне уже кажется, что мы по-другому и не жили никогда, — говорит она тихонько, — Будто приснилось все — все эти чистые улочки, море воды, мягкая постель. И ты тоже.
Уважаю его упрямство. Хороший морпех тот, кто до конца стоит на своем. Крамер — настоящий упертый ублюдок, законченный сукин сын. Такие не верят ни в бога, ни в черта. Я горжусь, что в моем отделении есть такие псы. Но вида не показываю.
И мы выдаем огонь. Саперы, которые выбегают из-за угла под прикрытием автоматчиков, валятся, как снопы. Нас атакуют не вчерашние рабочие или крестьяне. На нас по всем правилам лезут наемники — злые, смертельные, равнодушные к смерти. Пули взбивают из стен каменное крошево. Дом наш трясется, как в припадке, из-за крыш поднимаются росчерки ракет, и плазменные вспышки выносят в вихрях пламени целые этажи над нами. Через десять минут нас тут поджарит, как в духовке. Пол подо мной подпрыгивает. Что-то тяжело рушится за спиной. Искры и брызги расплавленной арматуры сыплются сверху, через щели в перекошенных перекрытиях.
Беспилотник, нащупавший цель, успевает выпустить только одну ракету. Мы видим, как тает в небе шар огня на его месте — сразу две ракеты «земля-воздух» разносят его в пух. Взводный тем временем продолжает перебирать огневые инстанции. Запрашивает огонь поддержки у приданого артдивизиона. Тот на марше — передислокация. Добивается канала связи с «Гинзборо». Я представляю, как дежурный офицер авианосца принимает сейчас лихорадочные запросы от всех взводов нашего батальона — цепочка замкнулась. Ждем, не дыша, надеемся — Флот своих не бросит. «Время подлета — час», — следует, наконец, ответ с орбиты. Взводный докладывает о ситуации в роту. Рота — в батальон. «Отставить атаку. Ждать огня поддержки», — больше мы ничего не слышим — красная сыпь приходит в движение. Нам нечего им противопоставить, кроме самих себя. Запас управляемых «Ос» у наших коробочек давно расстрелян.
— Вот еще что, сержант, — говорит ротный мне в спину.
— Сэр, я не буду задницу рвать, доказывая, какой я примерный. Делайте что должны. Единственно, о чем прошу — походатайствуйте перед комбатом, чтобы лейтенанта не трогали. Она действительно хороший офицер, без лести. Это я виноват. Если вам так проще будет — ну спихните меня рядовым в другой батальон. Все равно передовая, что так, что так — везде стреляют.
Проезжаем сгоревший остов инженерной машины. Кресты в этом месте расступаются, словно из уважения к железному гробу.
— Топтун, твою мать, ты чем отбиваться собрался, слюнями?