Следующим оказывается Нгава. Зыркает настороженно, голова в плечи. Все мы так — перед сеансом, как перед абортом. Успокаивающе подмигиваю ему. Все нормально, мой черноухий брат, голова кувшином.
— Попадание в левый борт, предположительно крупнокалиберный пулемет, выбита одна ячейка! — докладывает башенный.
Вдоль траншей разбегаются разбуженные бойцы. С резкими хлопками в высоте вспыхивают люстры осветительных ракет, ослепительные пятна качаются на крохотных парашютах и превращают пейзаж в тысячи шевелящихся в мертвенном белом свете щупальцев-теней. От этого кажется, что вся местность впереди кишит нечистью, и нечисть эта стремительными бросками подкатывается к линии обороны. С пулеметчиков слетает сонливость, они шевелят стволами, готовые в момент выпустить в темноту тысячи утяжеленных пуль, способных навылет прошибать деревья.
— Хорошо, милый.
Нас просить не надо. Мы для таких вещей обучены. Не дожидаясь пока «мошки» картинку дадут, ответили из всех стволов — выкосили пулями и гранатами метров на тридцать все, до пеньков. Одного под теми кустами нашли. Весь в черно-красной глине, корка толстая, радио при нем и пистолет. Крам ему всю спину разворотил. Второго чуть дальше, метрах в десяти. От него вообще мало чего осталось, на куски разбросало. Только легкий пистолет-пулемет с обгоревшей рукоятью.
— Что, лейтенант, добился своего, да? — он удивленно поднимает глаза. Так с ним еще не говорили. — Я у тебя заноза в заднице, да? И не я тому виной, пижонство все твое, резьба поганая! Только левая у тебя резьба, дружок. Неправильная. Так в Корпусе жопу не рвут. Я такой морпех, каким тебе вовек не стать. И связью моей ты, гнида, воспользовался, чтобы резьбу свою подкрутить. Я только вот что тебе скажу, перед тем, как меня вышибут на хер из твоего поганого взвода. Ты О'Хара языком своим гребаным не трожь, мать твою. Тут знаешь, на войне всякая херня случается. Самопроизвольное срабатывание оружия, слыхал про такое? На Форварде даже полковники людьми были, потому как жить хотели. А кто не был и людей строем в гроб загонял, того быстро находили с потрохами на дереве. А тут бойня будет почище Форварда и жизнь быстро все расставит. Так что хочешь, чтобы я ушел — пиши рапорт, а ребят в патрули без поддержки гонять не смей, гнида. Это тебе не стрелочки рисовать. Это люди живые и ценное имперское имущество.
— Дистанция сто метров, — передает взводный, и Рыжий немного отстает от головной машины.
— Да не бойся ты. Как, говоришь, зовут тебя? Бриджит? Красивое имя. Я прикорну тут в уголке, Бриджит, а ты стони, стони погромче. Расскажешь потом своим дружкам, какое я чудовище. Разбудишь меня через часок.
Мы вскакиваем и мчимся вперед, бежим по нашим минам. Счастье, что они еще работают. Выхлестываем из-за угла, прямо в опадающий дымный куст фугасного разрыва, и бьем из дыма из подствольников, успеваем зацепить расчет лаунчера, машем винтовками, поливаем очередями в режиме «по готовности», выбивая зазевавшихся или невезучих, швыряем гранаты в окна и вваливаемся следом, как раз тогда, когда ответный огонь залегших наемников начинает выкрашивать стены.
— Три месяца, сэр. Сокращенный курс, сэр!
— Ты мне на ноги полей, братишка, слышишь? Ноги у меня горят, погаси ноги, — просит Калина.
— Как скажешь, садж. Вообще-то ничего серьезного, — он смотрит на экранчик диагноста, — Небольшая интоксикация, ушиб плечевого сустава, легкая контузия. Легкие немного поприжало, я укрепляющего дам, но пару дней в коробочке полежать придется.
Тот понимающе кивает. «Все нормально, брат».
Выхожу из штабного блиндажа со смешанным чувством. Вроде бы и обошлось пока, а вроде и расстрелом пригрозили. Интересно, как там Шармила? При мысли о ней внутри сладко щемит. Я иду, машинально пригибаясь в неглубоких местах, прячу голову. Я в своей жесткой, грубой скорлупе, весь в присыпке от потертостей, с ороговевшей от постоянного трения о швы и узелки белья кожей, руки мои огрубели до состояния подошвы, и все равно я чувствую, как касаюсь ее груди, шелковистой кожи бедер, представляю, как вздрагивает от едва заметного прикосновения ее гладкая спина, и как мечтательна ее улыбка, когда я касаюсь ее губами. Нет, прав ротный — я теперь слабое звено. Я теперь в любом бою — салага созерцательный и кандидат в покойники. И сейчас мне так пофиг это, что совсем не страшно, я смиряюсь и улыбаюсь сам себе, словно вижу впереди что — то невыразимо прекрасное, типа бесплатной поездки на спортивном «магнум-аэро-турбо».
— Ивен, я тут прикинула кое-что. Собрала в кучу слухи, факты сопоставила. Мы ведь тут не за Императора бьемся. Это все лозунги. Разменяли нас, как пешек. Мы рынки сбыта и рыночные доли тут перекраиваем. Мы тут «Морская Пехота Корп» — дочернее предприятие «Дюпон». Вместе с теми дурачками, что в нас палят.
— Лось-ноль, здесь Лось-два, готовность подтверждаю. Лось-ноль, готовность подтверждаю, — вслед за мной докладывают командиры остальных отделений.
У морпеха так — где лег, там и дом. Тесное нутро «Томми» сейчас похоже то ли на лагерь погорельцев, то ли на цыганский табор. Вдоль бортов на решетчатой стальной палубе, завернувшись в зеленые пончо, сопят носами умаявшиеся за сутки бойцы моего отделения. Отдыхающая смена. Бормочут, разговаривая с кем-то во сне, ворочаясь, пихают друг друга ногами, лежат в тревожном забытьи, сунув под головы ранцы и слегка ослабив сбрую разгрузки. Воздух наполнен непередаваемым амбре из пота, мокрых носков, металла и разогретой изоляции. За бортом полное безветрие. Серый свет зарождающегося утра ползет в распахнутые десантные люки. Сквозь тихое гудение силового поля доносятся резкие крики ночных птиц. Воздух дрожит и слабо искрится, когда насекомые на полном ходу таранят невидимую преграду. Первая ночь на новом месте. Тревожно мне как-то.
— Слышь, братишка, у тебя воды нету? — скулит Калина, и я с трудом разбираю его слова на фоне окружающего нас грохота.
Взводный шумно дышит, раздувая ноздри. Сопляк. Хочет «смирно» мне скомандовать, да только я не из таких, я и так «смирно» стою, не подкопаешься. И броню отключил — не хрена особистам лишний повод для шантажа давать.
— Давным-давно на флоте было много крыс. Целое бедствие. С ними так боролись — ловили кучу крыс и сажали в бочку без жратвы. Через какое-то время оставалась одна — крысоед. Ее выпускали обратно в трюм, и она жрала только себе подобных.
— Думаешь отвертеться, сержант? Хрен когда! — лейтенант отбрасывает манеры, его несет, как простого рядового, всякие параграфы о взаимоотношениях — по боку! — Ты мне сейчас столько наговорил — тебе на дисбат хватит. Тебя шлепнуть за это можно в боевой обстановке, понял? И я тебе этого не спущу, даже не думай. Ты еще в Зеркальном, помнишь? Еще там без команды огонь прекратил.
— Крам, Паркер — квадрат за вами, — отделение, ориентир триста пять, на первый-второй — вперед!
Прибегает полуодетый взводный. Огонь часовых, наконец, стихает. Приходит запрос из батальона — дежурный офицер интересуется причиной стрельбы. Запрашивает координаты для огневой поддержки. Дежурному офицеру не терпится пострелять по этим непонятным джунглям перед нами. Слава богу, это не мой человек облажался. Огромным кабаном мимо проносится сержант Ким. На расправу. Это его люди всех переполошили.
Он легко спрыгивает на землю. Волком бесшумно исчезает в темноте. Такблок тут же гасит зеленую метку. Все метки, кроме наших. Когда я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на его спутника, на броне пусто. Молчаливый индеец исчез, словно растворился в лесном воздухе.
— Я сержант Гордон из команды спецсил номер пятьсот пять, «Шервуд», сэр. Необходимо посадить несколько наших людей на броню, сэр, — говорит один из них.
— Понятно, мисс. Вам к той стене.
— Поголовье черных в норму приводим.
Проводник замедляет шаг. Он не видит нас, он чует нас нутром. Проводник замирает. Проводник поднимает руку. Лохматые силуэты за ним приседают в траву. Проводник медленно, едва заметно поворачивается, зеленый монумент, часть пейзажа, щупает глазами заросли. Кол плавно выбирает свободный ход курка. Кол вышибает проводнику кусок спины.
«Лоси» за моей спиной ворчат, стаскивая с себя грязные скорлупы. «Мог бы сначала и пожрать разрешить».
— О чем ты думаешь на самом деле, Шар?