— Обойдешься, торчок хренов. Так потерпишь. Еще даже стрелять не начали, — отвечаю себе под нос, осторожно пробираясь через лежащие тела к выходу.
«Ускорить продвижение! Не вижу темпа! Максимально использовать огневую и воздушную поддержку», — передает ротный командирам взводов.
— Сними его, он целый.
«Пешком ходить» — самое страшное наказание для прикомандированных экипажей. Тут они вроде как сами по себе, они выше «сусликов», то есть нас, они специалисты, а специалисты в Корпусе — в цене. Но когда коробочку подбивают, специалисты становятся в строй, лишаются сомнительного комфорта своих жестких кресел, спускаются на землю, превращаются в обычных стрелков, в пехоту, и когда еще доведется машину получить, а смертность среди «сусликов» — мама не горюй, можно и не дождаться.
Мышь расстегивает броню. Тычет в грудь шипящим холодным пневмошприцем. Прикладывает к шее жало диагноста.
Паркер подходит следом. Копается в ширинке, якобы по нужде пришел.
— Примкнуть штыки! Взвод… вперед!
«Суки… какие же суки…» — бьется в голове.
— Здесь Гадюка-три, принимаю командование за Гадюку, — передает взводный и такблок подтверждает, зажигает над ним командную метку.
— Сэр, патрулирование окончено. Признаков противника на маршруте не обнаружено. Датчики слежения выставлены. На обратном пути имели столкновение с противником. Уничтожена диверсионная группа численностью шесть единиц. Потерь, больных, раненых нет. Имущество, оружие, амуниция в исправности. Командир патруля сержант Трюдо, сэр!
«Прекратить… прекратить…» — катится дублированная команда.
Оставшиеся в живых гражданские обитатели, потерявшие сегодня последние крохи, включая трущобную крышу над головой из непромокаемой пластиковой упаковки, бесплотными озлобленными тенями продолжают истекать сквозь наши порядки — их ощупывают «мошки» в поисках оружия или взрывчатки, потом криками через усилители брони сгоняют в кучи, чтобы пропустить через линию обороны. Они испуганным стадом проходят под прицелом пулеметов, далее их конвоируют на площадь Санта Новелл, где разбит временный фильтрационный лагерь. То и дело кто-нибудь в темноте подрывается на наших минах и растяжках, потом из неровной темноты долго раздаются стоны умирающих. Я надеюсь, что это партизаны.
— … Красный-один, здесь Глаз-два. Лево два, серия пять фугасных, пять плазменных, приступайте… лево два, бризантные, десять… переключаю на один-три, наведение автоматическое, канал чистый… ориентир восемь, плазма, три… ориентир три, повторить бризантные, пять… — почти без пауз бормочет гнусавый голос и, вторя ему, гаубичные снаряды вгрызаются в джунгли где-то впереди нас.
— Взвод, вперед! — голос Бауэра будничен — морская пехота наконец-то в своей стихии, это состояние привычно, нас именно к этому готовили. Раздел номер восемнадцать Тактического наставления — бой в городе. Вперед, громилы! От крови трава гуще.
— Мы — «Лоси»! — орем в ответ. Автодокторы потихоньку отпускают наши тормоза.
Бухает уже вокруг, кажется. Без привычной прицельной панорамы не вижу ни зги. Ковыляю на ощупь. Дышать невозможно, воздух — сплошная гарь пополам с пылью, аж в глотке вязнет. «Меня нельзя убить, ибо за мной встают братья мои, и корпус продолжает жить, и пока жив корпус — жив и я…» — бормочу бездумно себе под нос. Я слепо петляю вокруг каменных островков. Откуда-то доносится знакомый голос. Показалось? Нет, точно — кричит кто-то. На четвереньках взбираюсь на холм из штукатурки пополам с кирпичами. Костыль, позвякивая, тащится за мной на ремне. У подножия рукотворного холма сидит лейтенант Бауэр, собственной персоной, и ствол его оружия смотрит мне прямо в лицо.
— Совсем.
— Да? У меня другое мнение сложилось.
Пусть только попробуют.
— Я понял, сэр.
— Всем свободным от службы, построение на своих линиях, — раздается по батальонному каналу.
Делаю мысленную зарубку. Нгаву при первой возможности к «психам», на коррекцию. Нам всем она уже не помешает, но кому-то в первую очередь.
— Ты это, садж, не дрейфь. Все путем будет. Ты пацан правильный, не резьбовой. Не выдадим… — бормочет он негромко.
— Спасибо, сэр.
— Дикари, что с них взять. Мой зам их крысами в бочке назвал, — делюсь я. — Знаешь, о чем он?
— Это возмутительно, я заявляю протест! Я известный журналист и добропорядочный гражданин! У меня имперское гражданство! Я знаком с командиром вашей дивизии!
— Интересно, почему часовые их к колючке подпускают? — задумчиво вопрошает Трак.
Рядовые осторожно кладут пончо. Отпускают края. Собранное ротой «Браво» добро бугрится внушительной кучей. Чего тут только нет. Упаковки сухих пайков, шоколад, сигареты, витамины, боевые ножи, сделанные на заказ. Среди прочего — прицел от снайперской винтовки в футляре для переноски. Футляр тщательно подогнан и выкрашен маскировочными пятнами. Кол берет его в руки, достает прицел, рассматривает.
Выставляем угощение. На расстеленном пончо раскладываем куски консервированной ветчины, сыра, вскрываем и заливаем водой банки с сублимированными фруктами. Гости достают двухлитровую флягу с джином военной поставки. Ни один офицер не посмеет обвинить нас в пьянке в боевых условиях. Даже такой резьбовой, как наш взводный. Сидя кружком, пьем, не чокаясь. Подсвечиваем себе тусклыми красными фонариками. Глинистые стены капонира возвышаются над нами, заслоняя своими неровными краями звездный хоровод — белое на черном. Кол наливает себе чуть выше донышка.
«А-а-а-о-о-о-у» — бешено вторит ему отделение, включая меня. И мы, как один, ломимся следом, поливая землю перед собой струями свинца. Мстя за пережитый страх, мы полосуем кучу длинными очередями, пока она не превращается в зеленый, перемешанный с землей фарш.