Дама поправляет сползающий платок, кладёт удобнее руку, слегка поворачивает голову в сторону собеседника. На лице просматривается внутренне усилие – она пытается что-то понять или сказать. И ей, наверное, есть, что сказать, и, возможно, собеседник даже не представляет, какой поток мыслей и переживаний уготован для него. Но женщина молчит и только шевелит губами. Что это – тень? Нет, не тень – по щеке катится слеза.
– В чём? – доктор Самоа откровенно рассмеялся. – У них же глаза зашорены. Они строят систему из разрозненных фактов по принципу известных признаков и известных явлений. Они рассматривают метаморфозу как действия военного противника или бытового злоумышленника… А если признаки и явления не имеют аналогов?..
– Выходит, что не просто. Непонятное что-то с людьми происходит: топчутся на месте, счастья своего не видят… – с иронией: – Как зашоренные. Может, чувствуют тем, что в них ещё не проснулось, что не путь это вовсе.
– Кот повёл себя необычно, что вызвало у пожилой женщины вполне понятный страх и волнение… – робко высказал своё мнение автор интервью.
Рой делает шаг, другой, останавливается. Он понимает, что не сделает больше ни шага, не сядет напротив и не будет разговаривать. Он знает, что он услышит. Тот человек скажет, что ему очень одиноко, что он разменял себя по мелочам, что он долго едет в этом поезде и давно не встречал доброго попутчика.
Хватит юлить, думал бредущий по берегу реки Рой. Они могут нас всех заменить. И переделать. Раз плюнуть. Никто и не дёрнется. И никакого десанта не надо. И организованного сопротивления не надо. И героев не надо. И антигероев – тоже.
Нельзя роптать – это понятно. Но и не роптать нельзя. Да, тварь я, но ведь – понимающая! Не надо мне эту плёнку прокручивать. Зачем эта назидательность? Сам помню, и потому вдвойне, втройне страшней. Не о чем жалеть и не в чем раскаиваться. Нет, нет – не так: отбросим браваду мальчишескую. Не к чему жалеть и раскаиваться, не к чему прощение выпрашивать, не надо жалеть себя. Не будьте наивными, господа: прощение единой секундой не выпрашивается. И не выпрашивается оно вовсе. Оно просто даётся. В любом случае даётся – будьте спокойны. В любом случае. Но вот примете ли вы его? Примете вы его – в любом случае? Забавно, да? Вот он весь я – во всей красе. Хоть и убогий, хоть и падаю. А вот и серьёзно закрутило. Видно, надерзил. Действительно – падаю.
– Бабка огромного дога не испугалась. А кого-то кота длинноухого… Удивительный народ. А вы вообще способные на что-то рациональное? – Посмотрел на Валерия и пояснил: – Эта риторика, к вам она не относится. Вы – способны, кто б сомневался. Надо же – какой-то зверёк…
Повернулся ко мне, в глазах уже не таящий снег – лёд и понимание. И говорит: «Ты уже всё решил. Уходи!»
В домике жарко, но не душно: воздух сухой, что свойственно этим широтам. Дожди необычно щедро освежали лагерь, но не напоили землю. Да и что её поить – растительность здесь убогая, живности почти никакой. Да и знаем мы – «как вода в песок». Природа зря силы расходовать не станет. Она мудра, она целесообразна. Но, интересно, могут у неё быть, как у дитя её, человека, капризы, вольности непозволительные, причуды всякие? Игривое или мрачное настроение? Могут быть взлёты, паденья, депрессии после неудач? А попытки начать всё сызнова: ну, не повезло, не получилось…
– Я даже знаю, о чём, – такой была реакция Му-Му.
«Снится ему… А спит ли он? Видите ли, никогда не видел пожара… А что он вообще видел? Пока им не расскажешь, память их забита неким универсальным содержимым. Модель мира они выстраивают самостоятельно. Ну, накачали их, наполнили эти заводные игрушки ментальным содержанием. Но ведь, осознавая себя, они, если не всё, но единицы могут воспротивиться этому базовому заводу? Андроид, вынужденный разыгрывать человека и понимающий при этом, что он и вынужденный, и андроид, – джин в бутылке!
– Мы говорили о ТОЙ стороне и её избранниках.
И ещё он выразил надежду, что его изоляция не полная, вокруг целый мир, он его только что видел, он его помнит, достаточно только протянуть руку… В последнем он сомневался, но надежда – как без неё? Он верил: рядом, вокруг – огромный мир, который только что раскрылся перед ним таким странным образом. В его реальности можно сомневаться, можно. Значит, он существует в ирреальности. Где-то же он существует? Он есть, возможно, рядом, возможно за границами самой смелой фантазии. Но он есть. Его просто внезапно закрыла тьма. Это может продолжаться долго. Очень долго. Но не бесконечно. И закрался страх: для мира – не бесконечно, а для тебя? А причём здесь я? И Рой выдавил из себя мысленный протест: будет утро!
– Прямо сейчас? – уточнил Рой.
Пациент слегка растерялся:
– А если это природное явление – как землетрясение, цунами, которое не имеют морали, политических или других целей…
– И я знаю.
Из полусферы смотрел незнакомый Рою человек. Он внимательно, не встречаясь глазами, рассмотрел лицо незнакомца и никого, и ничего, по меньшей мере, на данный момент, не вспомнил. Пересилил себя. Вот и глаза. На него смотрело человеческое лицо, но оно не было ни мужским, ни женским, ни живым, ни мёртвым, ни восковым… Оно было никаким, оно было НИЧЬИМ. Это был образ лица, обозначение, объёмный штрих. Это было универсальное лицо. Это была концентрация человеческих лиц и глаз. Невозможно было определить его выражение. Смеётся, сердится, улыбается, осуждает, просит, требует… Оно было всеобъемлющим.
Обсуждение было краткое. Антон достаточно долго подчинялся всевозможным приказам. Возможно, слишком долго. Это первое. Его функция здесь так и не была определена: что-то вроде «на всякий случай». Это второе.
Рой не сообразил, что и как произошло: то ли он приблизился к многолистной картине, то ли «экран» приблизился к нему. Сгустки всевозможных видов и красок надвинулись, накатились на Роя, в мгновение просочились, пролетели сквозь него, и он оказался в центре кричащей красками, множеством и многообразием деталей панорамы. Подул ветер, Рой вздохнул с облегчением. Но тут же его качнуло и он чуть не потерял равновесие. В висках стучало: стоять, стоять. Он очень боялся упасть. У него возникло ощущение, что на много метров и километров под ним ничего нет. Ничего. Пустота. И если он упадёт, то падение его будет бесконечно долгим и страшным.
Взгляд Роя был рассеян, но он видел всё, а что не видел, дорисовывал. И только сейчас Рой вдруг подумал и осознал. И испугался, действительно испугался, что девушка прочтёт его мысли. Он с удивлением признал: у меня несколько месяцев никого не было. Ему даже стало неловко. Перед кем, он определить не мог. Просто неловко. И немного смешно: а я и не заметил! И о том, что проблема не из неразрешимых, он подумал только сейчас. И о том, что он её не решил за всё это время, тоже подумал только сейчас. И о том, что Пригост только здесь, в этой комнате с этой зеленоглазой, его немного отпустил, он тоже подумал только сейчас.
Эти странные сущности не были частью водоёма. Они появлялись то в одном, то другом месте. Они были разные: и по своим действиям, и по следам, которые они после себя оставляли. Вот и сейчас два спустившихся на землю облака шевелились на берегу. Резких движений они не делали, что затрудняло восприятие.
Игорь вышел из машинного зала, дверь осталась открытой. Прошёл по коридору и свернул в большую комнату – что-то вроде холла с деревянными вешалками. Гул стих, но к этому надоевшему монотонному зуду примешался шорох, звук лёгких шагов, невнятное сопенье – как-то всё сразу и неожиданно. Периферическим зрением Игорь отметил несколько человеческих фигур. Не хотелось, но пришлось повернуться. Четверо. Везёт, что уж тут скажешь. Вид у подвальных незнакомцев не очень. Главного выделить вроде можно – совершенно спокойная довольно суровая физиономия с немигающими глазами. Трое – менее уверенные в себе господа, но порвут и сильно не расстроятся. Игорь почти не сомневался: вот он известный, но не виденный Му-Му с подельниками. Не устоял двойник, прибыл к месту предназначения.
Игорь устал от этого короткого разговора и явно чувствует себя не в своей тарелке. Он был готов к длительным объяснениям, максимальным упрощениям, но выяснилось, что можно играть в отрытую, почти в открытую. И это несколько спутало карты и требовало экспромта. Он говорил медленно, иногда сбивался:
Рой знал о двойниках немало и даже не раз позволял себе сложные фантазии на эту тему. Но он не был проинформирован об инкубаторе – источнике появления этих существ. Игорь молчал, а он не настаивал. И вот он стал посвященным. Рой не был шокирован увиденным. Вычурно, искусственно, нелепо – такую он дал оценку разыгравшейся, если точнее, разыгранной драме. Изуверское представление не вогнало его в шок, но добавило в чашу переживаний и протеста еще одну тяжелую каплю, которая вполне могла быть последней.
Он ответил неуверенно:
– Он исчез, – поправил Игорь.
– Речь пойдёт, – уточнил Устинов, – о так называемом "Деле о помилованных".
Машинный зал – так обозначил подвальное помещение Игорь – гудел. Старые счётные машины, осциллографы, датчики, большие серые шкафы были запитаны и работали. Чем и кем они были озадачены, можно было только гадать, а проще и не гадать. Потолочные светильники, защищённые мощными плафонами и панцирными сетками, давали слабый не достаточный для внимательного изучения оборудования свет. У выхода на закреплённом на стене сером щитке красовался большой рубильник.