Утро не судное (авторская редактура): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Антон поставил пистолет на предохранитель, вложил в кобуру, подошёл. Му-Му был сама холодная любезность. Слегка кивнул Антону, тот ответил аналогичным поклоном. Слова Му-Му, обращённые к Игорю, стали лёгкой неожиданностью:

А что я? Не скажу же я ему, что у нас души уже разные. Его душа забрела в лес, а моя в нём уже растворилась, живёт и не хочет отвечать ни на какие вопросы. Прыгает по веткам, купается в ручье, спит под листом папоротника… Может, отзовут? Куда? Нет, оставят. Господин интересуется: какие решительные действия можно предпринять, дабы переломить ситуацию? При этом умудряется сделать почти дикторского ударение на «решительные» и «переломить». Какие решительные? Что или кого ломать? Может посоветовать ему поискать кольцо Великого мага? Повернул его или дунул—плюнул решительно – и всё в ажуре.

Первый. Действительно, Вы, мил человек, проживаете в милом вашему сердцу городе Перекатиполевске. Проживаете – в полном смысле сказанного – именно там и именно сейчас. И одновременно вы находитесь на лечении – тоже в полном смысле сказанного – здесь и сейчас. И дополнительных вопросов не задавайте. Верьте на слово. Верьте и всё. Верьте мне, верьте другим докторам, с сожалением и не без боязни на вас глядящим, верьте охранникам, что день и ночь глаза мозолящим, верьте постоянно болтающимся здесь внешне приличным господам, для которых и вы, и я – да, я тоже – просто рабочий материал.

– Трогай! – скомандовал Женя и треснул его по затылку. Подумал и добавил: – И доллары вчерашние гони! Своих обираешь, сволочь!

– Тогда пусть ребята твои покурят. А мы побеседуем.

Валерия мутило, он смотрел на улицу, он хотел на воздух. «Ты меня слушаешь или у тебя одни бабы на уме?» – строго спросил Женя. Валерий, как смог, сконцентрировался и пробормотал: «Слушаю, слушаю – бритва Оккама…» «Верно!» – одобрил Женя.

– Присядем? – предложил Рой.

– А что может сказать о зиме медведь, проспавший её в берлоге? Вы хотели вот так сразу всё понять? До встречи.

Глава 21

– Стоп, Антон. Без пальбы. Нет смысла, – предупредил Игорь.

– Понял.

Кот сел на скамейке, открыл – не знаю, как и сказать, – пасть, наверное, и зарычал, как лев. Как лев рычит в кино. В зоопарке я бывала, но что б так громко – не приходилось. И тут сердечко моё и замерло. Зарычал, и пасть его эта… Такая большая… огромная. А он, я уже сказала, крупный, но в пределах. А пасть… Не приходилось. Дог на мгновенье замер, а затем так рванул, ударился о мусорный бак, о бордюр споткнулся. А кот спрыгнул со скамейки и пошёл себе, медленно так… величаво. И тут я ещё раз отметила, точно: хвост большой и пушистый. Не кролик. Но пасть… Как зарычит…»

«Когда мы последний раз кружили, всё вращалось, и трудно поверить, что всё так изменилось! А зонд придётся запускать в тумане, вслепую».

А можно ли перевернуть, пролистать вчерашний день и даже не оставить в нём закладки? А если этот вчерашний день – Город и всё с ним связанное? Ведь мы сами, часть нас, и есть закладка этого дня, и останется эта часть здесь навсегда – там, где прервалось чтение. И если этот день, эта прочитанная страница растворится, исчезнет как мираж, покинет нас как сложный, тяжёлый длинный сон, что станет с этой закладкой – с нами?

– Кто? Ты, прапор занюханный, – полковник? – со смехом спросил Женя.

Однако что-то не так. Даже слабая искорка света не блеснёт, ничего не светит, не мерцает, не зовёт и не притворяется путеводной звездой. Ты падаешь стремительно и чувствуешь: тело уже перестало быть привычным, родным и послушным, оно уже не принадлежит тебе, оно не принадлежит никому. Но тебя это не сильно расстраивает, ты его не ощущаешь и даже впадаешь в несвойственную тебе ересь: а нужно ли оно тебе это тело – обуза да и только. И хотелось бы испугаться – по сценарию положено – но нет страха.

Нерешительные, робкие первоначальные попытки хоть как-то зацепиться за густую темноту и остановить падение тщетны, и повторять их – значит выставиться напоследок во всём своём ничтожестве. Ты уже растворился и в этом колодце, и в этом мраке. И только какое-то маленькое и строптивое «я» навязывает остывающему мозгу крамолу: «Но это же глупо, парень, нелепо! А как же те, кто верил и сейчас верит в тебя? Ведь было же и тебе что-то дорого? И ты тоже был кем-то ценим? Зачем же так!» Но почему «был»? Что за чушь! На миг ты забыл, да, забыл: теперь всё для тебя только в прошлом. Потому и возмущаешься, но длится это проявление строптивой наивности недолго.

И боль пронзила спину. Он замер не в силах пошевелиться. Знакомо, но что-то не в меру. Рой с трудом посмотрел влево и увидел то, что и ожидал увидеть. Тень, незаметно подкравшаяся, уже закручивалась дырявым волчком. Смерч приличных размеров, в два человеческих роста, стремительно приблизился, и Рой не смог уступить ему дорогу, хотя хотел, очень хотел. Он стоял неподвижно, и мягкие чёрные лоскуты скользили, шелестя по одежде, гладили лицо. Рой не чувствовал в этих действиях враждебности – дружеские объятья. Но спина… Что спина? Он пошевелил плечами – боли нет, можно двигаться. Лёгкое дуновенье ветра словно подтолкнуло его, и он пошёл. Лоскутный вихрь отклонялся то вправо, то влево, но не покидал путника.

Женя вскочил с неподдельной радостью на лице. Затем стёр улыбку и потянулся к подмышечной кобуре, но кобуры не оказалось, да и был он без пиджака – в одной цветастой рубашке. «Задушу, мерзавец. Меня – офицера, разработчика и последователя, неувядающего оптимиста и просто человека с большой буквы… и вот так? Харей?! Загоню в пустыню! Будешь там варанов жрать!» Водила приосанился и возразил: «Во-первых я вообще не ем. Я кваркофаг. Во-вторых, это генерал приказал! Проверка».

Этот вопрос мы с ним тоже не обсуждали. Я понимаю, догадываюсь, о чём он. Но понимает ли он, что я понимаю? Выводы эти… Он сам к ним пришёл или опять заглянул в душу мою? Про настроение это чемоданное разговоры действительно идут. И вот почему. Первоначальная информация, представленная гостями, крайне сложная и многообразная, была и есть практически непроверяемая, но, тем не менее, изучения она, естественно, заслуживала и заслуживает. Эта информация – компьютерная, аудиозаписи, фотографии, рисунки, рукописные заметки, исследовательские отчёты и прочее – стали постепенно исчезать. По дискетам, по файлам, по книгам, по отдельным страницам… И злого умысла, или, скажем, просто умысла не видно – нелепое стечение обстоятельств, бытовое или служебное разгильдяйство: то архив затопит, то проводка замкнёт, то серная кислота разольётся… Но ни в какую допустимую бытовую статистику эти события не укладываются. Отсюда и пошло: мол, не к концу ли командировочка движется, собираются гости?

Он идёт в тамбур. Двери открыты настежь. И он вдруг ощутил жар. Легче на душе, если она ещё есть, если он сам уже не душа. Горячий воздух гоняет по тамбуру мусор. На полу валяются кусочки угля. Топят что ли, недоумевает Рой. Душно. Мелькают телеграфные столбы. И они здесь тоже есть? Белый песок слепит глаза.

– Почти.

Время всевластно – это понятно. Никто и ничто не могут противостоять его разрушительном воздействию. И с этим никто не спорит. Несколько десятилетий должны были не только превратить эти ветхие времянки в кучу хлама, но и развеять оставшийся прах по долам и высям. Однако стоят бараки как новенькие, двери на ветру поскрипывают, стёкла без трещин поблёскивают, и даже высоченный громоотвод, выделяющий, надо полагать лабораторию, ярко зеленеет, слово окрашен на днях, может, вчера.

Из тумана выныривает палец и решительно опускает тебе веко левого глаза, бесцеремонно его отворачивает, через мгновенье и палец, и рука растворяются в сером облаке, заполнившем эту непонятную комнату. Тебя не устраивает этот новый дом, но ты не выказываешь неудовольствия по той простой причине, что сравнивать тебе это жилище не с чем: нет памяти.

Женя послушно подошёл к Валерию. Его глаза были полны слёз: «Друг мой! Прости меня! Я профессионал и поэтому никогда не говорю, что думаю. Я тянул время. В гневе он мог меня убить. Надо было что-то говорить, и я сказал… Будь великодушен. На возьми…» И протянул Валере изъятые у водилы две помятые купюры.

Возможен такой вариант развития событий? Возможен. Всё возможно. Но речь идёт о процессе, предположительно, управляемом. Хоть и не нами. В этом случае ты – участник, хотя и невольный, большого драматического действа. И на том спасибо. Более пугает другая опасность, как на производстве, – несчастный случай. Тогда кино досмотреть не удастся. А хотелось бы.

– Они руководствуются имеющимся опытом, нового опыта им никто не дал. Да и любая систематизация информации ещё никому не вредила. Выводы могут сделать другие и не сейчас.

– В частности, – продолжил Игорь, – нам желательно поговорить о некоторых нюансах этой довольно популярной журнальной компании. Если коротко, речь идёт о своего рода компенсациях, можно сказать, плате за помилование.

– Здесь недалеко, – сказал Игорь, тронув машину. – А что касается нашей учёной беседы… Дело в том, что помилование происходило более-менее естественным способом: опоздал, проспал, сломалась машина и так далее. А вот компенсация протекает в весьма странных формах. Я бы назвал эти формы индикативными, то есть демонстративно заметными. Если бы стояла задача просто обратить внимание на какой-либо факт, это можно было бы сделать более простыми способами. Заменить нелепость масштабностью, внешним эффектом. Все б сбежались посмотреть. В нашем же случае индикативность касается весьма узкого круга участников и не менее узкого круга лиц, их изучающих. Почему выбрана такая игривая форма общения? Шутка? Предупреждение? Тактика? Возникает вопрос: кем? Наивный такой простенький вопрос. Только вот задать его некому.

– С чего вы взяли, что её кто-то драматизирует? – спокойно спросил Рой.