– Нравится. А уместен ли весь этот цирк?
Эдик пригладил рыжую шевелюру и начал доклад:
– И это процесс, – Астус был неумолим и уже невыносим.
– Не думаю, что речь идёт о могуществе… как о некой агрессивной силе. Но неординарность явлений заставляет задуматься о том, что эти люди имеют какое-то особое предназначение. Индикаторы – сигнализирующие, может даже информирующие. Но вот о чём?
И опять зреет, хаотично формируется возражение и горит желание позвать на помощь математика, физика, астронома… А голос беспристрастно вещает. В любой системе, просчитываемой и потому предсказуемой, могут быть исключения – флуктуации. Флуктуация оставляет след. След этот материален, и при определённых обстоятельствах может получить самостоятельное развитие…
– А весь этот ажиотаж? На мой взгляд, происходящее, несмотря на некоторую неординарность, не превосходит по степени значимости многие другие контакты. Возьмите примеры Америки, Австралии…
И автомобиль вновь покатил к городу. Смеркалось.
И он вспомнил книгу в её первоначальном варианте, который удивительным образом стал основой не менее удивительной находки Игоря. И находку эту Рой прочитал с удивлением, страхом и надеждой. Были там страницы очень странные, оцениваемые им ранее как второстепенные, казалось даже, кем-то навязанные, с общим содержанием не сочетавшиеся, достойные бескомпромиссного удаления. Но именно они, эти страницы, приобрели новый смысл и иную ценность. Это сказ о жабе. И не только он. Но пока – жаба.
Мы гоним от себя неудобные мысли и вопросы, чтобы отсрочить ответ. Но отвечать-то на вопросы всё равно придётся. Что могут дать наши отрывочные, скорее всего, поверхностные сведения и рассуждения? Крупицу знания, микростарт к пониманию… И всё же, если сбежать?
Как мы любим ставить границы. Был здесь, а теперь – там. Перевернул страницу в дневнике жизни, и прошлого как не бывало.
– Спасибо за беседу, Астус. Пожалуй, я откланяюсь. Дел много.
– Довольно смелое заявление, если учесть последствия появления пришельцев для аборигенов.
Вот и звон в ушах, вот и первые лоскутки над землёй медленно закружились. Инспектор открывает рот и что-то пытается сказать. Его голос звучит, как замедленная запись. Антон смотрит на него: побежит или не побежит? Не побежал. Это хорошо – нельзя бегать, прикинул Игорь, а то пришлось бы высокопоставленному кадру давать подсечку. Не от кого бегать. И некуда бежать. Терпи, брат, терпи, сейчас черняк придёт, может, зёрна выпадут. А может, и нет. Получилось «нет». Ощущение плотности прошло, лоскутки растворились в воздухе без следов, подул ветерок, и стало легче телу и душе. У строгого господина глаза – как у глушенного карася. Ох, теперь расскажет на большой земле: там такое, там та-ко-е…
Игорь глянул на небо – чисто, без сюрпризов, «кина не будет» и двинулся за ним. Горячий песок неприятно грел ступни. Он оглянулся на инспектора, всё ещё пребывающего в явном замешательстве.
«Я понимаю твой максимализм, – продолжил разговор второй, – ты придерживаешься довольно шаткой мировоззренческой позиции: или всё или ничего. Но «ничего» меня, например, не устраивает. И потому подчёркиваю: понять – это ещё не значит согласиться. Я готов принять приближённую промежуточную истину, руководствуясь при этом надеждой, что на смену ей придёт другая – менее приближённая».
– Да.
Глава 19
Но это было не всё. Поезд. Рядом мчится поезд. То лодка, то поезд – бредятина какая-то, подумал Рой. И голова кружится. И земля уплывает, уплывает. Рой понял, что он падает. Не ничком, не навзничь, не на бок. Всем свои существом и во всё стороны падает. Распадается в этом полумраке.
– А вам и не понять… Вы – как медведь, спящий в берлоге. И берлога эта ваша малая, очень малая вселенная.
– Другой обрёл ложное счастье.
Представь себе существ, которые не знают, что такое свет. Я имею в виду гипотетическую популяцию, для которой вообще не было предусмотрено каких-либо устройств, аналогичных сетчатке глаза. Ведь свет – это фотон, попавший на сетчатку. Нет её – нет света. И не только света, но и даже понятия его. А, значит, нет и понятия фотона и многих других: рефракции, интерференции, яркости. Нет приборов и инструментов, работа с которыми требует визуального восприятия. Нет скорости света…. Надеюсь, фундаментальность последнего понятия ты оспаривать не будешь? Вот и объясни представителю этого мира – самому мудрому и обладающему величайшим воображением и удивительной широтой мышления, что есть визуально воспринимаемая красота или единая теория поля.
– Успокойся дружище. Не может это всё, – его уже трясёт, лицо меняется – череда масок. Какая из них истинная? И может ли быть маска истинной? И говорит он уже как в бреду, повторяясь: – Не может, не может… Так просто: приехали – уехали, чемоданчики разобрали – собрали. Не было и нет такой… – Он теряется, подбирает слова, – задачи. Разбудить? Нет. Показать что утро уже… Есть у вас… в вас нечто, за что можно ухватиться. Но не получается. Но, если вы сами ухватитесь, – погибнете. О чём это я? Ах, да. Показать, что утро. Ты спросишь: а всё ли заметят? Не всё. Всё и не могут заметить. Но кто заметит, перешагнёт. И… всем будет лучше. И тем, кто не заметит.
Чуть в стороне расположилась группа очередных спецов – что-то из области химической, биологической и прочих защит. Вид у них был внушительный. Какие же мы, люди, козлы, подумал Рой: ну, зачем ребята напялили на себя эту защитную форму – скафандры как у космонавтов! – если рядом находится человек двадцать совершенно ничем не защищённых людей?
Процесс такого рода и ранее представлялся нелепым и противоречащим элементарному здравому смыслу. Теперь он бы выглядел просто абсурдным и, возможно, опасным. Локализацию конфликта ещё никто не отменял
– Вообще-то… – начал Валерий.
Универсальное модульное оружие: простейшие искусственные организмы с ярко выраженным инстинктом совершенного убийцы. Размер, скорость передвижения, искусная маскировка, превосходная ориентация при выборе жертвы, молниеносное нанесение точного удара… Или веселее: погружение добычи в анабиоз, её доставка и сохранение. И главное – способность объединить мириады бездумных элементов в крупную модульную систему с задачами и возможностями другого порядка, при сохранении того же инстинкта уничтожителя. И если заложена в них какая-нибудь мудрёная репликация, превратится мир…
«В тумане всё люди серы. И потому – одинаковы. А с кем же тогда разговаривать? Cо всеми сразу? Может, сначала туман развеять? Мы – им, они – нам».
Доктор Самоа задумался или сделал вид, что задумался, окинул неопределённым взглядом окружающее, удивлённо пожал плечами и продолжил:
– Я не хочу оскорбить ваши чувства… И чувства тех, кто с вами…
– Меня только ещё не хватало!