Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Утром 9 июня, в момент вступления польских отрядов, я находился в помещении быв[шей] городской управы. Первые автомобили были переполнены жолнерами[396], державшими ружья наизготовку и зорко и тревожно оглядывавшими улицы, окна и крыши зданий. Все они проезжали вниз по Б[ольшой] Бердичевской ул., направляясь к зданию быв[шего] окружного суда на бульваре. Через короткое время пришел ко мне польский поручик и потребовал представителя городского магистрата к коменданту города капитану Шумскому. Кроме меня в управе был секретарь управы А.Б. Рабинович, которому я предложил отправиться вместе. Рабинович нашел достаточным одно мое присутствие, и я отправился сам с поручиком в здание быв. окружного суда. По дороге я впервые услышал отдельные выстрелы, и поручик сообщил совершенно неожиданное для меня обвинение граждан Житомира — евреев в том, что они обстреляли польские войска при отступлении их из Житомира. Надо было так близко знать настроения граждан Житомира и, в частности, еврейской части его во время пребывания польских войск в Житомире, как знал их я, для того чтобы представить себе всю степень моего изумления перед новым, свалившимся как снег на голову многострадального города, несчастием.

Назвавший себя комендантом города и начальником первого отряда капитан Шумский (человек с бритым женоподобным лицом и дряблою речью и такою же психикой), предъявил ко мне ряд требований по удовлетворению продовольственных нужд его отряда в 165 чел., просил сохранить в тайне указанную им цифру, сообщил, что к вечеру количество войск, вероятно, увеличится значительно, и затем стал обсуждать со мною проект предполагавшихся им к изданию приказов. Центр тяжести приказов сводился к предложению выдать к шести часам вечера для издания [основного] приказа все имеющееся у жителей оружие. Комментарием к этому приказу явилось устное заявление Шумского (если не ошибаюсь, старого житомирянина), что жители города — евреи стреляли по отступающим перед буденновским отрядом польским войскам и участвовали в избиении польских солдат, оставшихся в городе после отступления. Когда я указал на совершенное несоответствие утверждений Шумского действительности, Шумский сообщил, что он лично является свидетелем этих обвинений, что, командуя одним из отрядов, защищавших подступы к Бердичевскому мосту, он был обстрелян евреями с крыш военного госпиталя из двух пулеметов. К этому он прибавил, что войска страшно раздражены и что нужно приложить все усилия к возможному удовлетворению их во всех отношениях для предотвращения возможных эксцессов.

Во время этих переговоров стрельба по городу все усиливалась. От отрада, стоявшего около комендатуры, отрывались одна за другой небольшие группы солдат, расходившиеся с ружьями наперевес в разные стороны. Слово «жид» все чаще и чаще повторялось командным и командуемым составом. С тяжелым предчувствием неминуемого грозящего городу нового ужаса и потрясения пошел я обратно в управу. Не успел я пройти Михайловской ул., как зазвучал частый пулеметный огонь, и я увидел, как проезжавший автомобиль обстреливал помещение казначейства, находящееся на углу Театральной и Б[ольшой] Бердичевской улиц. Обстрел, как я немедленно выяснил, происходил лишь потому, что одно из окон учреждения оказалось открытым. В управе я застал весь состав членов ее и доложил о сделанных мною наблюдениях и о готовящемся военном погроме. Не успел я окончить своего доклада, как за мною снова явился поручик, вызывавший меня к коменданту, и просил указать помещение почты, телеграфа и телефона. Я пошел с поручиком. В нескольких шагах от управы к нам подошел сержант и заявил, что из дома № 11 по Б[ольшой] Чудновской ул. была обстреляна группа польских солдат и что там в настоящее время производится обыск. Я попросил поручика вместе со мною, пользуясь близостью д[ома] № 11 к почте, немедленно проверить правильность утверждений сержанта. В этот момент к нам подошла супруга городского головы г-жа Вороницына: «Иван Васильевич, — обратилась она ко мне, — на Б[ольшой] Чудновской только что на моих глазах ворвалась в дом группа польских солдат, стали стрелять, оттуда несутся крики о помощи». Я спросил ее, была ли она на месте происшествия в самом начале инцидента. Получив утвердительный ответ, я снова задал ей вопрос, не было ли произведено из дома каких-либо выстрелов перед этим. «Ничего подобного не было», — отвечала мадам Вороницына. «Видите, пан поручик, — обратился [я] к моему спутнику, — супруга нашего уважаемого головы — человек редкой, безукоризненной честности и прямо указывает на вздорность факта, кладущегося в основу начинающейся погромной агитации. Я еще раз категорически прошу вас вместе со мной немедленно на месте расследовать по горячим следам все происходящее и прекратить начинающееся бесчинство». Но молодой, весь улыбающийся, жизнерадостный поручик наотрез отказался последовать моему приглашению, отговариваясь спешностью данных ему поручений. Я возвратился в управу под грохот раздававшихся отовсюду выстрелов и предложил членам управы отправиться в комендатуру для того, чтобы установить немедленно контакт с командованием.

Это свидание с комендантом слабо сохранилось у меня в памяти. Видимо, было также бесцветно, как сам Шумский. Что-то говорилось о создании следственных комиссий с участием представителей от города для расследования случаев обстрела польских войск, сыпались по нашему адресу какие-то неопределенные обвинения, требовалось продовольствие. Я начинал терять интерес к разговорам, т.к. не чувствовал ни одной ноты искренности во всех словах капитана и видел в нем человека, который, по примеру всех прочих многочисленных завоевателей нашего бедного Житомира, будет лишь проходящей тенью и скоро исчезнет из нашего поля зрения. И тогда я еще не подозревал в нем актера, которому суждено было сыграть гнусную роль, может быть, единственного свидетеля из лиц командного состава, упорно утверждавшего перед лицом полковника Седлицкого и окружавшего его офицерства, о котором речь впереди, гнусную клевету об обстреле евреями командуемого им отряда во главе с ним самим. Впоследствии я от некоторых, невдалеке от Бердичевского моста живущих житомирян, слышал рассказ о том, как какой-то польский офицер (по описаниям весьма похожий на Шумского) во время налета буденновцев послал своих солдат, впоследствии изрубленных буденновцами, вперед от моста в поле. Сам же он под предлогом жажды спустился якобы под мост, незаметно скрылся с глаз своих солдат и ушел восвояси. Вечером того же дня я увиделся с Шумским во время следующей сцены: молодой жолнер стал перед капитаном, держа в руках пару башмаков, снятых с проходящего по улице еврея. Солдат говорил, что его собственные башмаки ему тесны, а еврейские как раз впору, и просил разрешения присвоить их. [...][397] отвечал ему капитан (извиняюсь за плохой польский язык).

После свидания членов управы с Шумским я собрал свой маленький милицейский аппарат, поручил ему регистрировать и немедленно доносить мне о всех происходящих в городе насилиях, просил начальников районов по мере возможности предотвращать буйство солдат личным тактичным вмешательством. Желая сделать все возможное для усмирения гнева издевающихся над городом калифов на час, занялся вопросами, связанными с удовлетворением всех их требований (сколько раз я давал себе слово не идти по этой совершенно ложной и ни к чему не ведущей унизительной дороге) и прежде всего — вопросом о продовольствии отряда. По этим делам мне много приходилось ходить и ездить по разным концам города, и везде я был свидетелем многочисленных и жестоких избиений прикладом проводимых по улице арестованных, свидетелем добровольного наушничанья со стороны граждан города — этой язвы при всех переменах власти, из которых ни у одной не нашлось достаточно государственности для того, чтобы замкнуть уста негодяям доносчикам, удовлетворявшим чувства личной вражды на ни в чем неповинных гражданах. Ужаснее всего для меня было участие в этом совсем юных мальчиков гимназистов и страшнее всего наушничество евреев, доносивших на своих же единоверцев. Действительность последнего факта утверждаю совершенно категорически, ибо наблюдал его неоднократно и утверждаю, что одним из самых деятельных агентов, выдававших своих невинных единоверцев жестоко с ними расправлявшейся власти, был местный еврей. В управу, сделавшуюся моею штаб-квартирою, ко мне начали прибегать женщины, умоляя спасти их от налетов польских жолнеров, спасти их мужей, арестованных поляками. Между прочим, прибежал мой личный друг М.И. Усанович с просьбой пойти на место налета, происходящего около управы. По дороге я встретил двух офицеров и просил их помочь мне прекратить грабеж. Со страшным неудовольствием пошли со мною офицеры, и один из них обратился к моим спутникам со словами: «Вы, жиды, нас обстреливали, а теперь кричите, когда у вас отбирают какую-нибудь тряпку». Когда мы пришли на место, налет был уже окончен. К вечеру этого дня я получил от начальников районов донесения о бесчисленных налетах на еврейские дома, об убийстве одного ребенка и одного взрослого во дворе Талмуд-Торы по Подольской ул. выстрелом в лоб. Сообщалось о случайном выстреле на Петроградской ул., произведенном польским офицером, ранившем одного из солдат. С первого же дня я стал замечать подчеркиваемое различие в отношениях войска к христианам и евреям. Старались показать, что всю вину за обстрел польских войск приписывают только евреям, отдельные фразы клонились к тому, чтобы уверить христианское население, что оно вполне гарантировано от всяких эксцессов. Эта тенденция росла по мере ослабевания положения польских войск и особенно резкой сделалась в момент перед окончательным отступлением. Стремление бережно относиться к общественному мнению христианского населения, между прочим, характерно выразилось в это время в записке, полученной мною от командира тылового отряда, требовавшего пищи для отряда, но с запрещением прибегать для добывания ее к реквизиции. Между тем в первый день в производстве реквизиций у евреев совсем не стеснялись и на моих глазах реквизировали фуру с мясом у проезжавшего мимо комендатуры мясника, если только можно назвать реквизицией безвозмездное отнятие мяса. Все это взятое вместе заставляет меня думать, что по крайней мере некоторые общие лозунги были даны сверху и что, если польское командование резко протестовало против утверждений об организации погрома сверху, мы имеем полное и безусловное право приписывать ему благосклоннейшее попустительство, протекавшее не без некоторых указаний со стороны правящих сил.

Заключая изложение событий этого первого дня, отмечу еще сразу появившуюся в местном населении тенденцию не принимать участия в погроме, производимом польскими войсками (вопреки печальному опыту всех предыдущих погромов). Видимо, даже худшие элементы местного населения чувствовали полную отчужденность к выступавшим в этот момент на позорную арену силам. Лишь в одном случае, происшедшем в ночь с 10 на 11 [июня] и окончательно мною не исследованном, можно предполагать выступление на сцену местных деятелей. Ночь с 9 на 10, как и все предыдущие, начиная от момента налета буденновцев, и последующие — до ночи с 11 на 12 июня включительно, я провел в управе, изредка выходя для наблюдений в город. По ночам улицы были совершенно мертвыми, электрическая станция не работала, нигде не было видно ни одного огня. Только кое-где виднелись группы милиционеров, боявшихся стоять на постах поодиночке и робко жавшихся друг к другу, да шныряли мрачные фигуры жолнеров, творивших темное дело.

К 11 часам ночи на 10 июня послышалась трескотня выезжавших автомобилей и песни солдат, по-видимому — значительного отряда. Через короткое время в управу пришел [солдат], потребовавший от меня лампу для коменданта и Мощинского и сообщивший мне о приезде коменданта этапа полк[овника] Седлицкого. Последнему я очень обрадовался, так как знал Седлицкого как весьма гуманного, с государственными взглядами человека, и надеялся, что с приездом его удастся потушить разгоравшийся погром. Надежды мои, конечно, на этот раз обманули меня.

Следующий, второй день, — 10 июня начался с трагикомической сцены, разыгравшейся у склада Американского комитета помощи по Театральной ул. Вместе с членом управы Г.А. Шпильбергом пришлось мне его отстаивать от посягательств трех или четырех жолнеров и сержанта. Никакие уговоры и доказательства не действовали на грабителей до того момента, когда сержант заявил, что он человек образованный, говорящий на всех европейских языках, знает всю подноготную еврейских махинаций в Житомире. Я начал уговаривать моего собеседника на французском языке, получив в ответ неопределенное мычание, перешел на немецкий и, к моей радости, собеседник ответил мне несколько слов на ломанном немецком и, показав своим товарищам свою образованность, сразу размяк и ушел, не произведя дальнейших бесчинств. Немедленно после этого мною был приставлен к складу вооруженный милиционер-часовой, и склад оставался в целости до новой смены власти. Покончив с этим, я отправился к Седлицкому и увидел, что и он сделался совершенно иным. Он начал разговор со мною обвинением евреев нашего города в обстреле отступавших войск, в издевательствах и убийстве оставшихся в городе польских солдат. На мои возражения и указания на полную бездоказанность всех этих обвинений Седлицкий сказал: «Я не поверил бы простому жолнеру, но капитан Шумский, в справедливости слов которого как дворянина и офицера всякое подозрение должно быть исключено, лично был обстрелян жителями Житомира — евреями». Мне страшно хотелось сказать ему: «Полковник, неужели вы не видите, что вся эта легенда об обстреле изображена трусами, бежавшими в составе значительного гарнизона от трех-четырехсот кавалеристов буденновцев, справиться с которыми при малейшем мужестве ничего не стоило бы для отлично снаряженной пехоты». Но, увы, в числе бежавших в памятный день наступления буденновцев был и сам мой собеседник, и мое возражение было поэтому исключено. Я ограничился тем, что просил его принять моих товарищей по управе, на что и получил согласие. Через час городской голова И.П. Вороницын, председатель Думы В.Н. Добринский, член управы К.И. Новиков и я шли к коменданту этапа, встретив по дороге сцены дикого насилия вооруженных солдат над безоружными гражданами. В комендатуре мы снова встретились с Шумским, засыпавшим меня требованиями на подводы, на пищу для значительно увеличившегося отряда (кажется, на 35 чел.) и, наконец, были приняты полковником. Последний начал разговор с обвинений житомирян в обстреле войск. На все указания на вздорность [этого обвинения] ссылался как на каменную гору на свидетельство капитана Шумского. Постепенно тон разговора, который главнейшим образом вел В.Н. Добринский, начал повышаться, начинали слышаться упреки управе в неблагонадежности, в том, что она от всякой власти стремится извлечь выгоду в свою личную пользу. Ничего не помогли указания на тот тяжкий крест, который управа в нынешнем составе ее несет уже третий год, повинуясь единственно сознанию общественного долга, подвергаясь многочисленным ударам разбушевавшейся исторической стихии. «Мы пришли сюда с тем, чтобы избавить вас от ига большевиков, а вы заплатили нам за это пулею в спину». «Вот уже третий год уже двадцать пятая власть приходит к нам, — возразил ему остроумно В.Н. Добринский, — с тем, чтобы спасать нас. Одни спасают нас от большевиков, другие от поляков, третьи от Петлюры, и при этом все нас жестоко бьют. Мы же молили судьбу об одном — чтобы нас покинули все наши спасители и предоставили бы нам спасаться нашими собственными силами». «Следовательно, вы мечтаете о Житомирской республике?» «Если хотите, да, — отвечал В.Н. Добринский. — Но это не государственная точка зрения. Это точка зрения нашего голодного желудка, наших истерзанных нервов. Посмотрите, мы наги и босы, наши дети голодны, весь город бесконечно измучен, и в настоящее время во всех концах его идут жестокие бесчинства, производимые лицами в мундирах польских солдат над безоружным населением». Седлицкий сделал вид, будто он очень удивлен тем, что услышал. Эта манера не верить происходящему погрому осталась у него до конца, до последней минуты. Когда число зверски расстрелянных и изувеченных невиннейших жертв достигало многих десятков, он все еще не верил происходившему и требовал от меня доказательств. Он указал, что действительно войска страшно раздражены, что город должен [приложить] все усилия к тому, чтобы успокоить их, что командный состав каждую минуту может потерять всяческую власть над солдатами. На этом прервались разговоры, и мы ушли от Седлицкого под шум разговоров офицеров о готовящейся карательной экспедиции на м. Левков.

В управе я занялся своим крохоборством[398] с отдельными налетами, выслушивал тысячи жалоб на налеты, грабежи, насилия, аресты, сознавал всю свою беспомощность. От начальника 2-го р-на Вишневского я получил донесение о том, что 18 чел. жителей его района, в том числе весьма состоятельные, Котик и Вайнштейн, арестованы и расстреливаются на Сенной площади залпами польских войск. Стали прибегать многочисленные свидетели зверских истязаний арестованных по дороге к месту казни. Их заставляли бежать впереди быстро мчавшихся лошадей, подгоняя сабельными ударами и револьверными выстрелами. К часу дня за мною прислал вновь назначенный комендант города Гайнич. С чувством глубочайшего омерзения смотрел я на ломавшуюся передо мною фигуру издерганного неврастеника, старавшегося уверить меня, что он, Гайнич, один только либерал, социалист среди прочей «сволочи» (подлинное выражение), что он один из всех сочувствует городу, что для него нет разницы между евреями и христианами. Но для того, чтобы спасти город от вышедших из повиновения солдат, необходимо немедленно сдать все имеющееся в городе оружие. Только это успокоит солдат. Все это говорилось в весьма высокомерном тоне и напыщенных выражениях. Я сказал Гайничу, что оружия в городе нет, и нет его у евреев. «Не кажется ли Вам, пан Гайнич, что если бы даже где-нибудь и нашлось это оружие и было к Вам принесено, то это послужит лишь новым для солдат аргументом в пользу слухов об обстреле житомирянами отступающих войск?» Гайнич бесполезно развел руками, и я распростился с ним. Переходя через залу быв. второго гражданского отделения (дело происходило в окружном суде), служившую вестибюлем к кабинету коменданта, я увидел много арестованных евреев, в том числе гр. Аннопольского, жена которого особенно тяжело переживала арест своего мужа, и глубочайшего старика, местного раввина Угера.

Часа через два я и городской голова получили приглашение явиться к коменданту на заседание по важным вопросам. Под плач и стон громилов[399] города, под трескотню отовсюду несущихся выстрелов поплелись мы на заседание, сознавая всю бесполезность его. Мы были немедленно приглашены в кабинет, и здесь перед нами разыгралась следующая сцена: двое солдат привели страшно избитого еврея, жителя Мало-Бердичевской ул., и принесли крохотную пустую оболочку гранаты. Наконечника в ней не было, вместо него в углубление был накапан парафин, и торчала парафиновая свечка. С победоносным видом поставили жолнеры несчастного окровавленного старика около стола и грозное вещественное доказательство положили на стол. Бедняга арестованный начал рассказывать свои злоключения, под конец расплакался и неожиданно для присутствующих подошел к коменданту, поцеловал его в голову и стал умолять о защите. Комендант приказал жолнерам идти во внутреннее помещение комендатуры к товарищам, которых кормили и развлекали местные дамы. Но солдатам свободный разгул в городе был, видимо, милее, и они убежали от коменданта, несмотря на все его крики. Последовавшее заседание, на котором присутствовал старик раввин, ничего не понимавший от старости, и группа до смерти испуганных дрожащих евреев, было посвящено комендантом разговорам о необходимости выдать оружие и уплатить контрибуцию, размеров которой не помню. На наши указания на необходимость немедленно прекратить происходящий жестокий расстрел наших сограждан, наказать убийц и грабителей, Гайнич только беспомощно разводил руками, ссылаясь на возбуждение войск.

По возвращении в управу я занялся редактированием официального рапорта коменданту этапа о всех зарегистрированных милицией случаях многочисленных грабежей, убийств, насилий и проч., а в скором времени, когда стемнело, ликвидацией мелких инцидентов, шантажей, вымогательств и проч., из которых одно крупное, происшедшее в 1-м р-не милиции, было, видимо, произведено местными деятелями.

Что мне рассказать о событиях третьего дня, в начале которого погром развивался с неудержимою силою и принимал чрезвычайно жестокий характер? Как передать мне до ужаса, до боли нараставшее чувство позорного бессилия при вести о свирепых истязаниях и расстрелах сограждан, чувство слишком знакомое по печальному опыту прежних погромов и расстрелов? Много прошло их на житомирском горизонте — властителей, реформаторов, устроителей новой жизни, и каждый начинал с того, что вносил в наши ряды смерть, и после каждого мы недосчитывались тех или иных сограждан. И как все, в сущности, они похожи друг на друга, по основной черте своей психики, звериной радости освобождения от уз законности, по своей кровожадности, трусости, по стремлению идти по пути наименьшего сопротивления.

Районы с механической точностью сообщали мне о производимых на их территории арестах, 2-й р-н сообщал мне о количестве расстрелянных. Около И часов дня комендатура прислала в мое распоряжение отряд из 15 чел. жолнеров. Но с ними повторилась история слишком хорошо знакомая мне по опыту прежних погромов, когда в мое распоряжение также отпускались отряды из школы підстаршін[400] и проч. При вызовах на налет жолнеры шли крайне неохотно, долго перед тем как отправиться рассуждали о всяких, мало к делу относящихся вещах, и, наконец, когда прибывали на место, моей главной задачей было — надзор за моими жолнерами, требовавшийся во всех отношениях. Вероятно, к часу дня собралось в кабинете городского головы небольшое собрание общественных деятелей. Во время совещания в кабинет вошли 2 представительницы местного общества — одна из них м[ада]м [...][401] — и просили свидания с Я.А. Шпильбергом (последний находился тут же) и обратились к нему с предложением предоставить в распоряжение дамского комитета при комендатуре, заботящегося о прокормлении и развлечении солдат, муку и другие пищевые продукты. «Вы обращаетесь ко мне, к еврею, — ответил ей Я.А. Шпильберг, — вы просите еврея дать муки польским солдатам. Но разве вам не известно, что в настоящее время в городе идет жесточайший погром, что евреев, моих единоверцев, расстреливают десятками и перед расстрелом издеваются над ними, избивая их, обрубая им носы, отрывая щеки и проч. Или вы ни за что считаете чувства еврея, на глазах у которого убивают его соплеменника, или к еврею всегда, при всех обстоятельствах можно обращаться с одним лишь словом — дай?» «О каком погроме Вы говорите? — с наивным видом возразила дама. — Впервые о нем слышу и думаю, что все это одни выдумки». На такую благоглупость осталось только развести руками, и дамы ушли из кабинета, не получив положительного ответа. Тем не менее совещавшиеся в кабинете решили пойти навстречу просьбе дамского комитета. Были немедленно мобилизованы некоторые средства, отправлены в поиски за мукою несколько чел. евреев, снабженных надлежащими свидетельствами, и через короткое время двое из них прибежали в управу в истерзанном виде, заявляя, что они только что были ограблены и избиты поляками. Вслед за одним из них в самый кабинет ворвался молодой поляк и присутствовавшим с трудом удалось вырвать человека из рук рассвирепевшего негодяя. Сцена перенеслась на улицу. Здесь один из ограбленных и избитых добывателей муки узнал в проходившем жолнере только что ограбившего его хулигана. С помощью находившихся при управе жолнеров я арестовал его и, выяснив его личность и часть, которой он принадлежал, отправился с ним в комендатуру. Т.к. коменданта не было, я передал его в распоряжение капитана Шумского с объяснением обстоятельств дела. Но Шумский, пожав плечами, немедленно отпустил его на волю, несмотря на мои объяснения, что задержанный мною негодяй отнял несколько тысяч карбованцев у человека, покупавшего муку для польских солдат, и вдобавок избил его.

Не успел я вернуться в управу, как меня и городского голову потребовали к коменданту этапа. Здесь объяснения приняли сразу горячий характер. Полковник Седлицкий начал кричать на нас, говоря, что мы оскорбили даму, пришедшую просить пожертвование для дамского комитета, и потребовал объяснений по поводу того, что в управе были допущены слова о погроме, производящемся польскими войсками. И.П. Вороницын спокойно подтвердил факт наличности происходящего в широких размерах погрома и убийства десятков граждан. «Вы головой Вашей ответите за Ваши слова, — закричал разъяренный Седлицкий. — Вы понимаете ли, что под погромами разумеются организованные командованием грабежи и убийства, и о каких расстрелах вы позволяете себе говорить?» В это время я молча подал ему официальный рапорт на польском языке обо всем происходящем в городе. «Извольте представить его мне оформленным», — сказал Седлицкий, наскоро пробежав его. «Мне кажется господин полковник, что рапорт составлен по всем правилам канцелярского искусства за моею подписью, с бланком и печатью». Ничего не сказав больше, Седлицкий возвратил мне рапорт, и мы расстались.

Когда я пришел в управу, я нашел там требования комендатуры на заготовку 12 гробов и требование подвод на вокзал. Пока я толковал с гробовщиками о гробах, по городу пронеслась грандиозная волна автомобилей с беглецами из Киева. Солдаты, жены, дети сидели в нагруженных скарбом автомобилях, все испуганные, растерянные, потерявшие обычный гонор. Я поспешил в комендатуру. Здесь для меня сразу стало ясным, что говорить больше не с кем и не о чем, что часы и минуты пребывания поляков в Житомире сочтены.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 17. Л. 7-11 об. Копия.

№ 139. Запись рассказа городского головы г. Житомира Волынской губ. И.П. Вороницына о погромах польскими воинскими частями в городе в июне 1920 г. Позднее 12 июня 1920 г.[402]

Польские дни в Житомире.

Все время пребывания поляков в Житомире можно разделить на два периода: первый период, когда поляки старались вести себя джентльменами, и второй, когда они старались доказать, что джентльменство — элементарной порядочности они на своих штыках не принесли. Второй период продолжался всего пару дней, но в нас, русских общественных деятелях, он создал убеждение, что и польская армия, подобно петлюровской, как небо от земли, далека от того «рыцарства», носительницей которого она себя прокламировала в своих печатных воззваниях и в речах своих наиболее видных представителей. Я говорю, что в первый период они старались доказать свой европеизм. Но мне, как общественному деятелю, как журналисту, редактору местной русской газеты, с первых же шагов пришлось столкнуться с их истинной натурой. Правда, мы, прежняя городская управа, орган демократической думы, были с первого же дня приглашены начальником группы войск генералом Рыдзем-Смиглым^{228} к возобновлению нашей деятельности, причем к каждому из нас без различия национальности генерал этот обратился с персональным письмом. Но первые же шаги наши стали смело направляться не к исполнению нашей прямой задачи — самоуправлению города, а удовлетворению бесчисленных и бесконечных требований и претензий польской власти. Нас буквально вынуждали лакействовать: городская управа должна была доставлять извозчиков для польских офицеров, покупать материю для украшения занятых поляками зданий и т.д. От поляков не отставала и появившаяся вскоре по их прибытии украинская власть, умело подражавшая всем панским замашкам, и если бы поляки, а вместе с ними и украинцы, продержались несколько дольше, дело, конечно, дошло бы до открытого конфликта городского самоуправления с ними. В качестве редактора газеты мне также сразу же пришлось столкнуться с антидемократизмом поляков. Они, правда, были более легкими цензорами, чем украинцы (польская цензура существовала параллельно с украинской), но это можно объяснить только исключительным, не в меру усердным рвением цензоров украинских, до поляков стремившихся стерилизовать гранки газеты. Но зато они нас запугивали непрерывно, угрожая всякими карами за все антипольское, что могло проскользнуть вопреки польской цензуре, и требовали, чтобы мы печатали инспирируемые ими ложные или ложно истолковываемые ими сообщения, чего мы, конечно, не делали.

Юдофобство поляков сказалось тоже очень скоро, чуть ли ни с первого дня. Польская солдатня предпочитала избирать еврейские лавчонки для «покупок» по произвольно устанавливаемым ими самими низким ценам. Было зарегистрировано несколько грабежей. Но главным образом юдофобство это сказывалось в обрезании или просто обрывании бород у стариков евреев. Когда мне, в качестве исполнявшего обязанности городского головы, вместе с председателем думы В.Н. Добринским и начальником милиции И.В. Оббарусом, пришлось вести об этом беседу с начальником этапа полк[овником] Седлицким и комендантом города капитаном (фамилию я его забыл), они пытались отделаться шутками. Так, один из них заявил:

— Наши познанцы режут жидам бороды, а не головы, другие поступили бы иначе.

— Стоит ли обращать внимание на такие пустяки.

Когда же мы стали настаивать на недопустимости таких явлений, они изменили тон.

— Конечно, такие выходки недопустимы, и мы потворствовать им не будем. Но какие же мы можем принять меры? Вот если вы сообщите нам, что такой-то Юзеф обрезал бороду у такого-то Мордки, тогда мы этого жолнера накажем.

Разговор так и остался бесплодным в смысле прекращения солдатских бесчинств. Представитель гражданской польской власти, быв. гласный житомирской думы либеральный адвокат, член комиссии по расследованию погромов, устроенных петлюровцами, Скоковский высказывал достаточно откровенно свое юдофобство, которого раньше мы в нем не подозревали. Это юдофобство, по-видимому, было обязательным для всех носителей польской власти. Скоковский был наиболее высоким ее представителем, как по своему образованию, так и по занимаемой им должности: он был «застемпцем воеводы земли Волынской и фронту Подольского», т.е. вроде помощника генерал-губернатора. Остальные более мелкие чиновники, как приезжавшие из Польши, так и служившие в возглавляемой Скоковским «экспозитуре», были откровенными погромщиками в своих разговорах, резко отличаясь от военных властей, до полной откровенности никогда не доходивших.

По-видимому, под влиянием польских властей в значительной мере, украинский губернский комиссариат принялся за чистку милиции от еврейского элемента. По крайней мере, губернский комиссар говорил мне, что этого от него требовали поляки. В самое короткое время милиция была очищена от евреев, поступивших в нее в те дни, когда она находилась в подчинении городской управы. Таков был первый период пребывания поляков в Житомире.

Неожиданный для поляков налет конницы Буденного заставил их поспешно бежать, оставив в Житомире массу ценного имущества. Возвратились они озлобленные, готовые обвинять в своем поражении кого угодно, только не себя. И обвинения посыпались на евреев исключительно. С первого же момента собственно и начался погром. 9-го числа было сообщено в городскую управу о нескольких убийствах евреев. В этот день поляков в городе было мало (они прибыли всего на трех грузовиках), и они боялись особенно распыляться. Они ходили партиями преимущественно по главным улицам и грабили, избивали и арестовывали евреев, попадавшихся им на встречу. С той же целью они врывались в квартиру под предлогом производимых в них выстрелов из окон.

Конечно, в них из окон никто не стрелял. Не было доказано ни одного такого случая. Все заявления поляков в этом роде были совершенно голословными. И наоборот, от совершенно беспристрастных свидетелей я знаю, что поляки сами производили выстрелы на улице, во дворе, а затем врывались в квартиры, где избивали, грабили и арестовывали.

Через несколько часов по прибытии поляков в город я был у начальника этого отряда. В то время об убийствах нам ничего еще не было известно, знали мы только о грабежах, арестах, обстреле домов, но мы знали уже, что солдаты сами дают провокаторские выстрелы. Об этом мы и стали говорить с начальником отряда и с его адъютантом. Все наши заявления и доказательства натолкнулись на неопределенную стену предубеждения.

— Евреи стреляют из окон.

[396] Жолнер (польск. искаж.), от жолнеж — солдат.

[397] Пропуск в тексте.

[398] Так в документе; вероятно, имеется в виду «занялся мелкими вопросами».

[399] Так в документе. Имеется в виду «погромленного населения».

[400] Подстаршин (укр.)

[401] Фамилия дамы в документе не воспроизводится.

[402] Датируется по содержанию документа.