Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Честное слово офицера, что, когда мы отступали из Житомира, евреи нам стреляли в спину из винтовок и пулеметов. Когда мы отступали по Бердическому шоссе, я сам видел, что возле больницы стреляющие в нас люди [были] в вольных костюмах, а из самой больницы в нас стреляли из пулемета.

Наши заявления, что если и стреляли, то это стреляли вступившие в город буденновцы, двигавшиеся тремя колоннами, одна из которых действительно вела перестрелку на Бердическом шоссе с поляками, оставались напрасными. Польские офицеры стояли на своем, приводя факты один противоречащий другому. Так, адъютант между прочим заявил, что он только что обнаружил на чердаке дома на Михайловской ул. пулеметное гнездо. Номера дома он не сказал, и мы не могли проверить, действителен ли этот факт и, если действителен, то не следы ли это былых уличных боев петлюровцев с немцами. Но в верхнем этаже этого дома он никого не нашел — там никто не жил. Тот же адъютант заявил:

— Понятно, что солдаты врываются в квартиры, они разыскивают награбленное у них же.

В результате наших переговоров поляки пошли на уступки и было условленно, что во избежание продолжения происходящих расправ, будет организована комиссия в составе представителей от польской военной власти, от управы и от обществ украинского и еврейского, которая будет рассматривать и обследовать все случаи выступления против польских войск. Комендант при нас отдал приказ о том, чтобы нам письменно было предложено образовать такую комиссию. Но этого предложения мы так и не получили, они только отмахнулись таким способом.

Ночью к полякам прибыли подкрепления.

В управление городом вступил наш знакомый по первому периоду полковник Седльницкий, комендантом города был назначен майор Ганич.

Седльницкий нам обещал, что к вечеру все прекратится. Однако и он твердо отстаивал легенду о том, что евреи стреляют из окон в солдат. Он даже рассказывал весьма сбивчиво, что когда они въезжали в город ночью, по ним стали стрелять, и он уже хотел отдать приказ открыть огонь, когда обнаружилось, что в доме, из которого в них стреляли, находились свои же поляки. Выходило, что евреи пробрались в среду поляков и выстрелили, чтобы вызвать столкновение с новоприбывшими. Он же нам стал рассказывать легенду о том, что евреи выстрелом ранили в руку одного офицера. На наше заявление, что офицер этот ранен своими же, в чем ранивший его нечаянно товарищ публично признался, он не сумел ничего ответить.

К вечеру этого дня нам стали известны случаи убийств. Вместе с И.В. Оббариусом я пошел к Ганичу, у которого оказалось на это время было созвано совещание из представителей русских (присутствовал священник Бурчак), Абрамович (духовный раввин), Бравер, Рабинович и еще кто-то. Ганич согласился с нами, что происходящее в городе есть ничто иное как еврейский погром. Выражал самое глубокое сожаление и возмущение. Говорил, что это позор для польской армии, что он в ней больше служить не хочет и подаст в отставку, и при нас он тут же продиктовал приказ о том, что все солдаты, прибывающие в город и находящиеся в нем, должны собраться в окружном суде, и другой приказ о том, что в городе должны быть только офицерские патрули, которые будут наблюдать за сохранением порядка и сгонять всех солдат в комендатуру. Но эти приказы, как мне достоверно известно, напечатаны и опубликованы не были, и о них знали только сам Ганич, его писарь и мы. Во время этих разговоров и писания приказа два польских солдата привели к Ганичу окровавленного старика-еврея, местного домовладельца, с заявлением, что он в них бросил бомбу, что они произвели у него обыск и нашли еще вторую бомбу. Эту вторую бомбу я взял в руки и показал Ганичу, что это только оболочка, служившая подсвечником, что доказывают еще оставшиеся на ней капли воска. Для примера солдаты были арестованы, еврей же отпущен. Конечно, отпущены были и солдаты-бандиты. Ганич несколько раз задавал вопрос:

— Что же делать? Что же мне делать?

Я ему заявил, что необходимо принять чрезвычайные военные меры. Другого выхода, кроме применения к погромщикам самых жестоких репрессий, нет. Он с этим соглашался, но было видно, что подобная тактика в их план совершенно не входит. Вообще все разговоры этого Ганича произвели на меня впечатление полной неискренности. Он с иезуитской ловкостью играл наперед подсказанную ему роль. Это особенно ясно стало, когда он перешел к самому предмету совещания.

— Мы, мол, сделали все от нас зависящее. Но вы понимаете, что солдаты озлоблены. Их нужно умилостивить. Вы должны нам помочь. Скажите вашей молодежи, — обратился он к еврейским представителям, — чтобы она принесла оружие. Пусть солдаты видят, что оружие сносится. Ну, хоть немного. Затем нужно угостить солдат, накормить их. Соберите у населения подарки солдатам.

От имени управы я заявил, что у населения после пережитых переворотов ничего нет, что оно голодает. Оружия также нет, а если кто-нибудь и захотел бы принести [оружие] «для успокоения солдат», то это настолько опасно, что лишь сумасшедший появится на улице с оружием.

На этом наш разговор прекратился.

На другой день выяснилось, что еще накануне к вечеру, т.е. 10 августа, число убийств увеличилось, что погром разрастается. Сводка донесений начальников районов милиции сообщала, что в тот день, т.е. 10-го, в город вступила кавалерийская часть (что за часть, кто ей командовал — нам выяснить не удалось), которая расположилась в районе Сенной площади. Разъезды этой части хватали всех евреев, попадавшихся им на улицах и в квартирах, уводили их к Сенной площади и там расстреливали.

Мы решили в последний раз обратиться к военной власти. Перед нами уже стоял вопрос о сложении с себя полномочий.

Я и начальник городской охраны Оббариус отправились в окружной суд.

Перед этим в здании управы разыгралась характерная сценка. Какая-то полька пришла в управу с заявлением в письменной форме, написанным по-польски и подписанным комендантом Ганичем к Шпильбергу — члену управы, немедленно представить в распоряжение «колу полек»[403] целого ряда продуктов: муки, сала, мяса и т.д.

Полька эта выслушала от нас несколько горьких истин, вроде того, что польские солдаты учиняют над евреями погром и имеют бесстыдство требовать от еврея подкрепления для своих злодейств.

— Никакого погрома нет, — заявила полька.

Когда мы с Оббариусом после долгих настояний добились, наконец, приема у Седльницкого, он обрушился на меня с угрозами.

— Я вас прикажу арестовать. Никакого погрома нет. Это провокация против польских войск.

Я ему ответил, что погром есть, что он может делать со мной что угодно, но я всегда буду заявлять, что поляки погром произвели.

Последовал обмен резкостями. Полковник потребовал от меня фактов. Тогда И.В. Оббариус подал ему сводку милиции, в которой перечислялись случаи убийств. Не дочитав ее до конца, он крикнул: «Это надо оформить». И затем добавил: «Теперь мне некогда», — повернулся и ушел, оставив нас одних. Мы все-таки решили добиться каких-нибудь результатов и остались ждать. К нам присоединились член управы К.П. Новиков и гласный думы доктор П.О. Карант, пришедшие с сообщениями о новых насилиях. Вся наша настойчивость осталась безрезультатной, с нами отказывались говорить. Утром 12-го окружной суд уже опустел. Власти поспешно выехали еще ночью. В городе остались небольшие силы, которые запятнали себя новыми зверствами. Был подожжен и сгорел дом на Кафедральной ул., с которого опять якобы стреляли в поляков. В спасавшихся из этого дома стреляли. Здесь опять были жертвы. Так бесславно окончились польские дни в Житомире. На еврейском кладбище было похоронено более 40 жертв польского «рыцарства»: безоружных беззащитных людей, среди которых были и старики, и дети.

Точных цифровых данных я дать не могу, так как не имел возможности производить расследования. Я ограничился лишь передачей личных своих наблюдений.

Ко всему сказанному нужно добавить еще следующее: население широкого участия в погроме не принимало. Были случаи наводки солдат на тот или другой дом. Указывалось то или другое лицо. Но если по отношению к местным полякам нельзя отнести упрека в соучастии прямом, то зато попустительство я констатирую. Ни один поляк не поднял голоса протеста против совершавшегося. Ни ксендзы, ни представительницы польской дамской благотворительности не приходили к нам в городскую управу. Но зато там, в очаге погрома, где непрерывно раздавались крики истязуемых, арестованных, ими кишмя кишело. Погромщиков они кормили, за погромщиками ухаживали. Конечно, огромное большинство сидело дома.

Погром происходил с ведома и соизволения польского командования. К прекращению погрома не было принято ни одной меры. Убийствами на Сенной площади руководили офицеры. Можно поэтому с полным правом сказать, что погром с 9 по 12 был произведен польской армией.

И. Вороницын.

С подлинным верно: Р. Крамер.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 418. Л. 86-87 об. Заверенная копия.

№ 140. Сводка материалов Киевской комиссии Евобщесткома о погромах в м. Пятки Житомирского уезда Волынской губ. с марта 1919 по июнь 1920 г. с приложением записей рассказов потерпевших. Не ранее 3 июля 1921 г.[404]

[403] Ряду полек (польск.)

[404] Датируется по содержанию документа.