Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Председатель Городейской еврейской общины.

Председатель Городейского вольнопожарного общества Аптекарь [Авиновицкий].

Показания жителя м. Городея Самуила Вольфовича Ледермана, уроженца м. Тирасполь Холмской губ. (адрес: Городея, Купеческая ул., № 54).

В субботу 10 июля 1920 г. часов в 12 утра в местечке появился сошедший с поезда эшелон солдат, которые начали грабить. Человек шестьдесят кинулись в дом Цуркова по Несвижской улице. Я, как начальник пожарной команды, с тремя охотниками пожарными: Ицковичем, Гершеновичем и Слуцким, бросились к этому дому. Один из них начал свистать в свисток, а я кинулся на порог дома и стал кричать по-польски (я хорошо говорю по-польски, как уроженец Польши): «Бегите, а то все погибнете... Большевики идут». Они стали панически удирать, а мы вчетвером отбирали у них вещи и избивали их. Между тем в местечке продолжался погром. Никакой власти в местечке не было, и я на правах начальника пожарной команды взял в свои руки власть над местечком и распорядился, чтобы все жители ушли в поля и леса, и я со своим отрядом помогал им удирать. В моем отряде было 15 чел. пожарных. Так прошли 11, 12 и 13 июля. В эти дни, кроме грабежа, ни особых избиений, ни насилий не было. Население тащило в поля, по возможности, свое имущество. В воскресенье 11 июля вечером мне сказали, что горит дом Зайчика по Почтовой улице. Я бросился в депо за машиной, и, когда я вез машину, ко мне подошел солдат и ударил меня багинетом[580] по руке. Несмотря на то, что солдаты мешали, мы собрали команду и начали тушить пожар. Вскоре пришел офицер и дал нам в помощь отряд польских солдат для тушения пожара, так как горело около станции, а туда, по словам офицера, прибыл эшелон со снарядами; хотя через 2 час. эшелон со снарядами ушел, а офицер увел свой отряд, но продолжали тушить, ссылаясь на приказ офицера. Вскоре прибыло человек 10 пожарных-крестьян из деревни Большая Ужанка, остальных не пустили солдаты. Так как лошадей не было, женщины, старики и дети таскали на себе воду в бочках. В это время солдаты выгоняли население из домов, веля им идти тушить пожар, а сами оставались и грабили квартиры. Во время тушения пожара слышны были крики женщин, которых насиловали солдаты. Мы видели, как тащили несколько девушек, но не могли им помочь, т.к. солдаты стреляли в нас. В течение 13 и 14 июля к станции прибывали новые эшелоны войск, которые приходили в местечко и грабили. Для того чтобы иметь возможность оставаться на улице и хоть чем-нибудь помочь населению, мы, пожарные, подожгли вновь потушенный нами дом и под предлогом тушения пожара оставались на улице. Евреев-жителей, приходивших к месту тушения пожара, я одевал в немецкие каски, которые у нас лежали в депо и, если солдаты пытались их уводить с собой, я говорил, что это мои работники, и не отпускал их. Солдаты принимали меня за поляка. Вообще во все время пребывания поляков в местечке я выдавал себя за поляка. Мне удалось, пользуясь этим преимуществом, а также заявлением, что у меня есть «росказ»[581] от поручика — я тыкал им в лицо пропуск — отобрать некоторые награбленные вещи: корову, фотографический аппарат и др. Например, ко мне пришел еврей Исаак Менакер и попросил вернуть ему отобранную у него корову. Я пошел с ним к вагону, куда ввели эту корову, и стал выводить ее. Ко мне кинулся один из солдат местного гарнизона со штыком и стал кричать, зачем я увожу корову. Я сказал, что это корова моего тестя. Солдат знал меня как поляка и усомнился, так как корова отобрана у еврея. Я объяснил, что я женат на крещенной дочери этого еврея, и тогда он отдал мне корову. Вскоре ко мне прибежали женщины и сказали, что 14-летнюю дочь Домановицкого^{360} солдаты тащат в поезд. Я побежал к месте происшествия и спросил солдат грозно, куда они ведут девочку. Они сказали — на работу. Но я вырвал ее у них из рук и заявил, что на основании «росказа» поручика только я имею право давать людей на работу и велел им обращаться в таких случаях ко мне. Я пошел с ними в депо, дал им 30 чел. рабочих. Из них они взяли только 5, да и тех отпустили, не дойдя до станции.

В среду прибыл на станцию бронепоезд, и солдаты бросились с него в местечко грабить. В это время у меня в сарае депо было несколько сот человек (женщин, мужчин и детей) евреев, которых я там спрятал. Польских солдат я туда не пускал, мотивируя это тем, что в пожарный сарай вход воспрещен. У меня есть немецкая собака, ученая. Часов в 11 утра я крикнул ей по-немецки: «Бобик, пойди достань хлеба». Она отбежала от сарая и стала рыться у камня. Я подошел и вытащил мешок, в котором было пуда два хлеба. Этот хлеб я через своих охотников разослал по полям и лесам для скрывавшихся там детей. В тот же час я увидел, как один поляк гнался с винтовкой, грозя застрелить, за одним из моих охотников. Я подошел узнать, в чем дело. Солдат сказал, что этот пытался его бить, а охотник ответил, что этот хотел отнять у него деньги. Я дал охотнику пощечину, веля ему идти на место, а солдату велел уйти, говоря, что только я имею право наказывать. Вечером в среду солдаты заявили мне, что они подожгут станцию, сарай и местечко. После того как солдаты ушли, я обратился к тем, кто был у меня в сарае, выстроив свою команду. Женщинам и детям я посоветовал уйти в рожь и в лес, отряду же мужчин человек в 150-200, который был в сарае, я предложил: «Кто считает себя слабым, пусть идет, а кто согласен погибнуть вместе, пусть оденет железную каску и останется со мной». Многие из мужчин ушли в лес с женщинами и детьми. Со мной осталось человек 75. Ушедших мы провожали окольными путями в лес и в рожь. Оставшимся я заявил, что нам угрожает большая опасность в эту ночь и сказал: «Кто готов погибнуть, пусть останется здесь». Все 75 чел. согласились погибнуть со мной, но не позволить сгореть местечку. Ночь прошла беспокойно. В четверг 15 июля в 10 час. утра ко мне подошел знакомый солдат из 12-й (подрывной отряд) компании, которая стояла в местечке всю зиму, и заявил, что если он не получит 20 тыс. рублей с населения, то он уничтожит местечко и жителей. Я заявил, что местечко разграблено и таких денег негде достать, но обещал достать несколько тысяч. Он направился тогда с 6-7 солдатами к баку керосина фирмы «Братьев Нобель», принадлежащего местному жителю Граеву, в котором было пудов 600-800, и заявил, что они взорвут его, но потом я сказал ему: «Зачем его взрывать, лучше налить в бочки и увезти с собой». Он согласился. Я дал ему человек 30 рабочих из своего отряда, они налили 10 бочек (400 пудов) керосина, доставили на станцию и нагрузили на платформу. Через полчаса он вернулся обратно и заявил, что должен взорвать бак. Я уговорил его не взрывать, а продать лучше крестьянам, пришедшим из деревни. Это ему понравилось. Он попросил меня, чтобы я предложил крестьянам покупать керосин. Когда солдаты стали продавать, я подошел потихоньку к трубе, по которой керосин проходит из бака в сарай (где его продавали) и отвинтил с большим трудом руками и зубами винты, и керосин весь ушел в землю. Затем я завинтил винты и, придя в сарай, стал расспрашивать, как идет торговля. Но керосин перестал идти. Крестьяне разошлись. Солдаты ушли и перед уходом заявили мне, что, если через полчаса не будет 20000 марок, они сожгут местечко и взорвут станцию. Я, как знакомый, уговорил их согласиться на 10 тыс. марок, увещевал их не причинять вреда местечку и станции и просил отдать в мою пользу 10 бочек керосина, взятых ими. Они согласились на все, но просили не отдавать керосина местным евреям. Я подошел к евреям Делятицкому и Граеву и попросил у них 10 тыс. марок, обещая им отдать эти 10 бочек керосина. Они дали мне требуемые деньги, я отдал их солдатам и распорядился моим охотникам сгрузить керосин. Керосин в 10 мин. был сгружен в канаву возле пожарного депо. Броневик вскоре уехал, в местечке не оставалось солдат-поляков, а часа через два, в четверг днем, прибыл отряд большевиков. 8 дней в подряд я не ел и не спал. После этого я 3 дня лежал в кровати.

Показания жительницы м. Городея (при ст. Замирье) Софьи Владимировны Лошак^{361} (Захарьевская ул., № 105).

В понедельник 12 июля 1920 г. в 10 час. утра я пришла по делу (получить подводу) в милицию, помещающуюся по Шоссейной ул. Вдруг я услышала возле милиции душераздирающие крики, выбежала на улицу и увидела, как польский солдат приставил винтовку к уху одного старика-еврея и выстрелил. Тот сразу упал мертвым. При убийстве присутствовали крестьянин Игнатий Володько и еврей Млодок. У убийцы-солдата я заметила на лице странную улыбку.

Показания жителя м. Городея Беньямина Мовшева Млодока (Шоссейная ул., № 120).

В понедельник 12 июля 1920 г. в 11 час. утра к моему соседу Овсею, фамилии его я не помню, зашли 2 польских солдата и начали грабить.

Чтобы у него не просили денег и не били, он вышел. Они вышли за ним и стали приставать к нему, чтобы он отдал ботинки. Так как он глухой старик, 70 лет, то он, вероятно, не слышал и ушел. Они догнали его, несколько раз дали прикладом и оставили его. После этого они как бы раздумали и выстрелили, один из них вверх, а потом прицелился и выстрелил в него. Он упал и через 5 мин. умер.

Показания жителя м. Городея Игнатия Игнатьевича Володько (д. Дольно, Городея).

В понедельник 12 июля в 11 час. утра я стоял с обозом возле милиции. Вдруг я услышал крики, я бросился туда и увидел, что навстречу мне бежит старик-еврей, а за ним гонятся два легионера. Один из них щелкнул затвором винтовки и крикнул мне: «Утекай». Я спрятался за амбар и видел, как солдат выстрелил вдогонку еврею. У него из живота хлынула кровь. Солдаты повернули и пошли к железной дороге. Я подошел к убитому и увидел, как он дернул ногой, застыл. Все окружающие убежали, и у убитого никого не осталось.

Показания жителя м. Городея Лейзера Мордухова Надельсона (Несвижская ул., № 77).

В понедельник 12 июля в 12-13 час. дня мой сын Михель, 15 лет, пас нашу корову в поле на расстоянии около версты от нашего дома. Вдруг я увидел, что в направлении, где он пас корову, шел обоз солдат. Боясь, что мою корову заберут, я побежал в поле спрятать ее. Но было уже поздно. [Я] видел, как мой сын, заметив солдат, загнал корову в ближайший сарай. Солдаты сломали сарай, вывели корову, а затем один из них сказал сыну: «Беги, мы [в] тебя будем стрелять» (я сидел в ста шагах от них в кустах). Сын побежал. Один солдат выстрелил в него, но не попал. Тогда другой солдат выстрелил два раза и вторым выстрелом ранил сына в ногу, в пятку. Затем солдаты ушли. Сына я утащил на плечах домой.

Показания городейского жителя Михаила Мееровича Сейловицкого. 26 июля 1920 г.

В воскресенье 11 июля, ночью, приблизительно в час пополуночи, во время пожара, я выбежал на улицу. Меня двое солдат сильно побили, так что я на четвереньках дополз домой. Там я спрятался под кроватью и начал прикладывать холодные примочки к своим побоям. Квартира моя была уже разграблена, уже в ней ничего не было. Вдруг я услышал, что несколько человек — двое или трое — вошли в дом и начали шарить. При этом они зажигали спички. Вскоре они ушли, ничего не нашедши для себя. Лежа под кроватью, я почувствовал запах гари и услышал треск огня. Я вылез и нашел на второй половине на полу солому и вылитый керосин. Все это пылало. Я схватил воду и залил. При этом я позвал соседа Любецкого и показал ему.

Показания жителя м. Городея Лейбы Иоселева Бермана (Шоссейная ул., № 24).

В понедельник 12 июля 1920 г. часов в 11 утра польские солдаты поймали на окраинах местечка меня, Мельцера и Вассера (жителей местечка) и погнали на вокзал, захватив по дороге многих других, между прочим, двух дочерей Мельцера. На вокзале мы часа 3-4 грузили дрова в паровозы, причем женщин и еврея Гаркави по слабосилию отпустили. По окончании работ нас вывели с вокзала, велели три раза прокричать «Нех жие Польска!». Когда мы прокричали, они нас отпустили. Между прочим, работали, кроме указанных, мой брат, Любецкий, Фейта Демин, Бельский, мальчик 13 лет, Стовский и многие другие.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 463. Л. 6-8. Копия.

Опубликовано частично: Материалы об антиеврейских погромах. Серия 1. Погромы в Белоруссии. С. 21-26.

№ 232. Из доклада Минского отдела ЕКОПО о погромах польскими воинскими подразделениями в м. Мир Новогрудского уезда Минской губ. 11-16 июля 1920 г. 24-25 июля 1920 г.

Из материалов Инф[ормационного] бюро Евотдела Наркомнаца.

Мир — довольно крупное местечко в 14-ти верстах от ст. Замирье Брестской ж.д. Около 5000 жителей, из них евреев приблизительно 3500, остальные — русские, татары, два польских семейства. Знаменитый ешибот во время войны эвакуировался в Полтаву; во время оккупации поляков, благодаря денежной поддержке Америки, намечалось его возвращение в Мир. В Мире был большой центр торговли лошадьми, в которой принимали участие и евреи. При польской оккупации евреи жили безбедно, благодаря помощи Америки. Торговля поляками значительно тормозилась. Во время оккупации систематических грабежей не было. В начале оккупации проходящие войска разграбили город. После этого в местечке войск не было, постоянным начальством в местечке был «ревировый»[582].

В воскресенье 11 июля «ревировый» предупредил председателя еврейской общины доктора Сквирского, чтобы было достаточно хлеба для проходящих солдат и чтобы магазины были открыты, в противном случае могут быть погромы. При этом он указал, что в других местах тоже были погромы. В тот же день действительно начался погром, который продолжался потом пять дней. Проходящие солдаты начали врываться в еврейские дома и грабить все, что попадалось под руку. То, что можно было унести с собой, уносилось. В одном доме унесли пустую бутылку из-под одеколона, в другом — заплатанную рубаху, остальное злостно разбивалось или уничтожалось на месте. Показания местных жителей изобилуют подробностями этого рода. У многих разбивались зеркала и стенные часы. Громилы выказывали большой опыт в обнаружении потайных мест, где жители могли бы прятать свое добро, быстро и умело ориентировались, например, где в погребах были деньги (в аптеке Милейковского и многих других); у Рабиновича немедленно после вступления в дом обнаружили на потолке под балкой часы и кольца, в других домах срывали обои, переворачивали мебель. Все показания подчеркивают эту особую опытность и основательность грабителей. Во время погрома солдаты грозились рассчитаться с местными евреями за то, что минские евреи будто бы стреляли в польских солдат из окон.

В воскресенье 11 июля некоторые жители спрятались в полях и в ближайшем лесу; к понедельнику же, когда погром расширился, почти все жители оставили на произвол судьбы свои жилища и бросились искать спасения для своей жизни в поле и в лесу. Так они провели под открытым небом все последующие дни до пятницы. При этом солдаты, по показаниям многих свидетелей, между прочим и фребелички^{362} Рейзенберг, обстреливали рожь, когда они узнавали, что в ней прячутся евреи, и устраивали на них облавы. Названная свидетельница, сама скрывавшаяся в поле, описывает, с каким ужасом травимые евреи, особенно молодые девушки, убегали от пьяных солдат, гонявшихся за ними по полю, ища свое последнее спасение в лесу. По ее словам, польские солдаты в лесу никого не нашли, в полях же словили до 10 чел., из них 3-4 девушек; всех, кого удалось словить, солдаты бесчеловечно били. Факт, что солдаты частью были пьяны, подтверждает и д-р Сквирский. В самом начале был разграблен местный ресторан, где громилы нашли некоторый запас спирта. В оставленных жителями квартирах и лавках погром между тем продолжался вовсю. Во всем местечке не найти ни одного еврейского дома и квартиры, ни одной еврейской лавки, пощаженной погромщиками. Яркой особенностью погрома в Мире является значительное число телесных истязаний. Рассказами о бесчеловечных побоях полны все свидетельства очевидцев. Один возмутительный случай истязания старой женщины подробно описан в показании Гальперина, приложенном при сем; также и Геня Таубес (см. приложенное показание) свидетельствует об истязании обоих ее родителей. Ко мне, как к врачу, обращались некоторые из местных евреев с последствиями тяжких побоев. О случаях истязания с переломами костей сообщает женщина-врач Фишбейн. Убитых во время погрома евреев в м. Мире не было. Был убит один татарин, который не хотел давать лошади, которую у него требовали польские солдаты. Случаев изнасилования было в м. Мире за время погрома, судя по общим отзывам, вероятно, до 20-ти. Само собой понятно, что не все они могли быть установлены с полной определенностью. Три случая были вполне несомненно установлены местными врачами, о чем свидетельствует женщина-врач Фишбейн. Из этих трех жертв одна была изнасилована последовательно пятью солдатами. Ко мне с подобным заявлением явилась 43-летняя вдова Б.Б., которая рассказала, что во вторник, 13 июля, часов в 12 ночи, к ней в дом вошли трое солдат и, основательно разгромив квартиру, начали приставать к ее 18-летней дочери; та вырвалась и убежала; тогда двое из солдат последовательно совершили насилие над ней самой. Другое заявление, поступившее ко мне, относится к 22-летней девице Ц.Г., дочери меламеда, которая была изнасилована во вторник 13 июля в 10 час. утра в присутствии отца и двух свидетелей, четы домовладельцев М.-Г.Г. и Х.Г. Мать пострадавшей просила меня дать этому делу законный ход, если возможно; сама пострадавшая выразила на это согласие. Случаи особенно грубого кощунства не зарегистрированы. Часто, однако, приходилось видеть, как громилы бросали на пол Сейфер-Тойро[583] или рвали тфилим[584]. Следует обратить внимание на некоторые случаи тяжкого издевательства, явно рассчитанного не на какие-либо материальные выгоды, а лишь на унижение человеческого достоинства. О случаях срезывания бороды и т.п., ставших обыденным явлением уже во время оккупации, не будем распространяться. Моисей Хаимов Лифшиц рассказывал, что большая группа солдат во вторник 13 июля заставила его наполнять их фляжки водой; когда он вытащил ведро воды из колодца и хотел поднести к ним, они заставили его брать у каждого из них в отдельности фляжку, подносить ее отдельно к колодцу и там наполнять ее из ведра водою, это продолжалось всего часа четыре. Потом солдаты посадили его в детскую колясочку, дали ему большое зеркало в руки и сами на руках возили в таком виде по местечку, причем его не били, а только насмехались над ним.

В грабеже принимали участие исключительно войска. Очень немногие из местного христианского населения скупали награбленное, большинство и этого не делало. Однако много еврейского добра находится, вероятно, у крестьян окрестных деревень.

Русские боялись пострадать вместе с евреями, потому иногда отказывали евреям в укрытии, прогоняли от себя еврейский скот, подчас даже указывали громилам еврейские дома. Это, однако, по общему признанию, единичные случаи. В общем, евреи нередко укрывались у русских. Отмечаю, однако, факт, что, когда местная земская больница в начале погрома дала приют приблизительно 20 здоровым еврейским девушкам, приняв их к себе под видом больных, русские санитарки и акушерка, опасаясь, по-видимому, за собственную участь ввиду близкого соседства с еврейками, потребовали удаления последних, что, конечно, исполнено не было.

От погрома русские и татары пострадали мало, только те, которые укрывали евреев или которые жили у евреев. Татары в общем пострадали больше русских. Местный священник, Свирский, был ограблен на 5000 рублей царскими деньгами, у него также взяли часы и хотели стащить сапоги.

В различное время в продолжение погрома в местечке начали вспыхивать пожары. Главный пожар был во вторник 13 июля, приблизительно в 10-12 час. дня. Сгорело 18 домов, из них 7 еврейских; погорело около 40 семейств, из них 11 еврейских. Факт поджогов подтверждается столькими свидетелями, что сомневаться в них нет возможности. В местечке валялись разбросанные солдатами тряпки, наполненные сеном и пропитанные керосином. Каценельсон нашел также тряпки на Базарной площади в количестве 5-6 штук. Многие видели, как солдаты употребляли для поджогов яйцевидные бомбы, подробно описанные в приложенном свидетельстве Черны Борнак; некоторые другие приложенные показания определенно свидетельствуют о поджогах. То обстоятельство, что солдаты были снабжены тряпками, пропитанными керосином, и вышеупомянутыми яйцевидными бомбами, которыми они, как явствует из показания Барнак, пользовались вполне методически, свидетельствует, что они действовали по чьему-то приказу, что их направляла чья-то сознательная рука, что поджоги были кем-то организованы. На это указывает и тот факт, что солдаты вначале противодействовали тушению пожара. Потом, однако (как подтверждают многочисленные показания, между прочим, и некоторые письменные, при сем приложенные, особенно же подробно показание Гальвера), солдаты сами принимали участие в тушении пожаров благодаря энергичному воздействию некоторых офицеров. Этот факт с одинаковой благодарностью подчеркивается показаниями евреев, как и свидетельством священника Свирского, который рассказывает: «Во вторник 13 июля я ходил просить у полковника защиты от пожаров: полковник раньше уклонялся, потом согласился и заявил, что уж назначил офицеров и команду для охраны, на следующий день я просил вечером другого полковника, и он назначил 14 офицеров и патруль, причем сказал: если к вам будут ломиться, вы не открывайте; если же ворвутся, кричите, и патруль вам поможет». Иногда некоторые офицеры сами принимали активное участие в тушении пожара. Один солдат, не пожелавший повиноваться в этом деле, выстрелом какого-то офицер был не то убит, не то ранен, как это подтверждается многими показаниями; в свидетельствах же Сверженского и Прушановского мы, однако, находим польских офицеров, которые открыто одобряли погром.

Кроме энергичного участия некоторых офицеров в тушении пожара, следует подчеркнуть еще один чрезвычайно важный фактор в борьбе с пожарами и отчасти с погромным хулиганством: это местное пожарное общество. Эта организация, выступив сплоченной группой, особенно же в лице некоторых своих членов, прежде всего в лице своего популярного начальника Моисея Черного, проявила столько безудержной решительности и столько бойкой активности (вплоть до пускания в ход кулаков), что внушала почтение иногда даже расходившимся погромщикам из польских солдат. К сожалению, самого Моисея Черного в Мире во время нашего пребывания там не было; нам поэтому не удалось снять показание лично с него; его заслуги, однако, подтверждаются многочисленными свидетельствами обывателей местечка.

[580] Штык (польск.).

[581] Приказ (польск.).

[582] Участковый (польск.).

[583] Так в документе; имеется в виду книга Торы.

[584] Так в документе; следует: «тфиллин».