Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Организовать помощь пострадавшему от погромов населению, главным образом материальную, т.е. выдачу на зиму теплой одежды, обуви и белья. Усилить деятельность профессионально-технических мастерских, а также открыть еще один дом призрения для призреваемых на 50 чел.

Уполномоченный по Пинскому району [Кантор].

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 463. Л. 24-26. Копия.

№ 237. Доклад уполномоченного Белорусской комиссии Евобщесткома по Пинскому району Я.И. Кантора в Евобщестком[608]. 20 сентября 1920 г.

В представленном мною обширном и устном докладе^{377} я в достаточной степени ознакомил комитет с моей деятельностью в Пинске, равно с общим положением города. Ввиду того, что Пинский район находится теперь вне пределов нашей деятельности, не приходится, понятно, делать какие-либо выводы из представленного мной доклада. В настоящем же моем дополнительном докладе я имею в виду коснуться лишь нескольких сторон той постановки дела помощи в оккупации, которая недостаточно полно была освещена в моем предыдущем докладе, равно и дела ликвидации наследия существовавших до занятия того района советс[кими] войсками органов помощи.

В моем первом докладе я уже охарактеризовал деятельность существовавшего в оккупации комитета как крайне хаотическую, бессистемную и непланомерную. Я постараюсь иллюстрировать это несколькими фактами. Вся помощь в значительнейшей своей степени носила характер индивидуальных пособий, при этом широко практиковалась система протекций и кумования. Я убежденно утверждаю, что характер, который носила этого рода помощь, в значительной степени деморализовал все почти еврейское население. Вокруг этой помощи создалась атмосфера клянчаний, низкопоклонничества и то, что принято называть «шнорерство»[609]. Элементы, которые были в состоянии зарабатывать физическим трудом или своим обычным занятием, всецело полагались на эту помощь и часто не использовали всех возможностей устроиться и жить самостоятельным заработком. Интересен факт, что в большинстве население заметно раздражено и недовольно не столько характером деятельности комитета (до этого население не доросло), а комитетчиками, причем вы здесь можете усмотреть всякого рода обвинения. Не касаясь существа вопроса, поскольку[610] эти обвинения обоснованы, я должен констатировать, что некоторые обвинения имеют [под собой основания]. В громадных складах [было много продуктов], получаемых комитетчиками и ответственными должностными лицами комитетов. Нет основания также и в том, что при распределении распространялись, намеренно или нет, большие несправедливости уже потому только, что не было никакой системы и никаких критериев при распределении.

Касаясь учреждений, я должен констатировать, прежде всего, что в общем была создана значительная сеть школ, детских домов, столовых; что поручено в отношении оборудования и снабжения, все они были поставлены более чем удовлетворительно, но зато я должен категорически утверждать, что, во-первых, в системе открытия этих учреждений не было никакого плана, а во-вторых, с точки зрения их внутренней постановки, все учреждения чрезвычайно неудовлетворительны. Начать с того, что все учреждения открывались и основывались не на имуществе органов помощи, а разными общественными и политическими группировками. Каждая партия, кружок имели свои учреждения, получали в полную собственность [и] бесконтрольное владение материальные и денежные ресурсы и смотрят как на само учреждение, так и на полученные средства как на собственность партии или кружка. Понятно поэтому, что всякая партия должна в своем учреждении [ставить] всякого рода эксперименты, проводила свою программу, зачастую капризы. Так, из числа школ были такие, которые [вели] все предметы преподавания на древнееврейском языке, были две Талмуд-Торы (1000 детей), где обучение велось по традициям старого доброго времени престарелыми меламедами, были школы полуидишистские и почти идишистские. Еще характерно, [что] штаты в школах были несколько разбухшие, что объяснялось желанием устроить побольше нуждающихся в помощи. Еще хуже обстояло дело с детскими домами (приютами), их было 3 в Пинске и еще, кажется, 2 в районе. Если школы открывались по инициативе разных общественных организаций, то последние учреждения — по сердоболию разных филантропов. Каждый детский дом имел своего «учредителя», фактически собственника учреждения, который считал все это дело принадлежащим его попечению и надзору. Им производился прием детей и служащих (опять-таки система протекции), ему подчинены были все служащие и т.д. Воспитательного элемента в этих садах совершенно не было. В 1-м детском доме, где скучены были в 11 комнатах 108 детей, одна якобы свободная комната предоставлена под молельню (наверное, для укрепления в малых сих основ благочестия). Во 2-м д[оме] случился при мне следующий казус. Органами власти был там по чьему-то доносу произведен обыск и найдено много спекулятивного товара и вместе с последним было забрано также все и все продовольствие детского дома. Оказалось, что владелец детского дома, б[ывший] учредитель его, избрал детский дом самым удобным местом для укрывательства своих товаров и, по словам своих штатов, «кто мог посметь возражать ему». Мне пришлось потратить много усилий, чтобы спасти хоть [не]большую часть реквизированного продовольствия детского дома.

В лучшем положении находились ремесленные мастерские, но характерно и то, что они застыли на старых дооккупационных приемах ЕОК-ских учебных мастерских.

Несколько слов [о] существовавшем единственном производственном кооперативе столяров. Это помощь трудовая, которая казалась по существу своему самая рациональная, тем не менее общая система оказания помощи и атмосфера, создавшаяся вокруг последних, свели на нет в значительной степени и это благое дело.

Этот союз не стоял крепко на своих ногах. Оклады-жалованья, получаемые рабочими, не соответствовали действительным их заработкам и могли выдаваться только благодаря значительным субсидиям. Такое положение вещей превратило фактически эту трудовую помощь, здоровую в своем роде, [в] замаскированную благотворительную помощь. А как это отразилось на психике рабочих, на импульсе их работы и производительности труда, говорить уже не приходится.

Когда я приехал (10 августа), я был поставлен перед фактом, что Чусо 4-й армии успели забрать все склады медикаментов и белья, а ревком реквизировал значительную сумму из оставшихся средств Комитета. Спасти это я бессилен был, но я добился того, что была организована ликвидационная комиссия в составе представителей ревкома, соцобеспечения, рабочей инспекции и меня для ликвидации бывшего Комитета, и также обещания вернуть денежные средства, забранные у Комитета. Кроме того, ввиду поступивших в ревком жалоб на деятельность бывшего Комитета на то, что там имели место якобы злоупотребления, ликвидационная комиссия должна была также обревизовать деятельность Комитета. К моменту моего отъезда ревизия бухгалтерских книг уже была почти закончена и, в общем и целом, особых непорядков обнаружено не было (по крайней мере, так я был информирован специалистами-бухгалтерами).

Заканчивая свой настоящий доклад, я считаю необходимым еще раз подчеркнуть то обстоятельство, что если сравнительно мне удалось за краткий срок моего пребывания в Пинске (1 месяц), при столь ограниченных средствах, имевшихся у меня (всего 1 млн руб. советской валюты) и при весьма тяжелой общей обстановке, если, говорю, мне удалось сравнительно довольно много сделать (подробно в моем первом докладе), это надо приписать исключительно моей системе деятельности — максимальное использование органов советской власти и органическое сотрудничество с ними на всех поприщах и видах оказываемой помощи.

Я.И. Кантор.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 32. Л. 1-4. Копия.

№ 238. Из сводки материалов Информационно-статистического отдела Евобщесткома о погромах, учиненных польскими воинскими частями в Белоруссии летом 1920 г. Не ранее 20 октября 1920 г.[611]

За последнее время Инф[ормационно]-стат[истический] отдел получил целый ряд материалов, выясняющих, хоть отчасти, размер и характер погромных событий, имевших место при отступлении поляков из западного края.

Так, получена телеграмма Белорусской комиссии помощи, в которой минимальное количество пострадавших евреев определяется в 350 тыс. чел.[612] По тем же сведениям, необходима пищевая помощь для 120 тыс. детей и 80 тыс. взрослых, платье и белье для 100 тыс. детей и 60 тыс. взрослых, обувь для 60 тыс. детей и 30 тыс. взрослых. Наконец, развивается эпидемия дизентерии и др. болезней, что вызывает необходимость в медицинской помощи.

Из некоторых городов и местечек получены доклады, более подробно характеризующие происшедшие там события. На основании этих докладов составлена нижеследующая таблица.

Как видно из таблицы, число убитых при польских погромах обычно бывало невелико, но все доклады указывают на большое число избитых, арестованных и т.п. Наконец, в одних только 11 перечисленных пунктах насчитывается несколько десятков случаев изнасилования. Что касается грабежей, то от них пострадало почти все еврейское население, причем не только отбиралось все, что можно было унести, но и уничтожалось все остальное. Разрушительная деятельность польской армии особенно ярко проявилась в сожжении целого ряда местечек и городов. Из таблицы видно, что только Пинск и Несвиж избежали этой участи, да и то только вследствие значительных взяток, уплаченных полякам. Впрочем, в некоторых местах (Мир, Койданово) брали деньги и все-таки поджигали. Установлены факты участия в грабежах и поджогах польских офицеров, вообще [отмечена] организованность всех этих событий, в особенности поджогов.

Что касается оказания помощи, то полученные доклады пинского уполномоченного т. Кантора и зав. Борисовским отрядом т. Верника [отмечают, что] в Пинске была открыта столовая на 500 чел., упорядочена организация детских домов, приняты были меры к получению имущества бывшего американского Комитета помощи, на которое претендовали военные власти, и устроена амбулатория.

В Борисове, главным образом, оказывается медицинская помощь. Там устроена амбулатория, которую за время с 21 июля по 28 августа посетили 1873 больных. Кроме того, оказывается помощь на дому, приблизительно 20 посещений ежедневно. Совместно с местными продорганами налаживается аппарат общественного питания.

Вещевая помощь оказывается борисовскими отрядами в очень ограниченном размере, так как запасы одежды и белья у отряда очень незначительны. Что касается вопроса о восстановлении разрушенных зданий, то тут отряд бессилен. Несмотря на все старания, как отряда, так и местных властей, нет возможности получить даже стекло для окон уцелевших зданий. Жилищный же вопрос стоит особенно остро в связи с приближением зимы.

В последнее время, когда поляки вновь заняли часть Минской губ., население, наученное горьким опытом, бежало из оккупированных областей. Телеграмма Гомельского уполномоченного сообщает, что число свежих беженцев в Гомеле достигло 400 чел. и с каждым днем увеличивается.

[...][613]

Зав. Информ[ационно]-стат[истическим] отделом.

ГА РФ. Ф. Р-1318. Оп. 24. Д. 4. Л. 4. Подлинник.

№ 239. Запись рассказа учителя Марголина представителем 2-го санитарно-эпидемиологического отряда Наркомздрава РСФСР и Евобщесткома о балаховском погроме в м. Туров Мозырского уезда Минской губ. в октябре 1920 г. Не позднее 1 октября 1921 г.[614]

До прихода балаховцев в Туров носились слухи, что балаховцы грабят и убивают евреев, но приехавшие из Давид-Городка крестьяне говорили, что евреи там в отличных отношениях с балаховцами. Впоследствии оказалось, что евреи в Давид-Городке собрали большую сумму денег, откупились и, благодаря этому, отделались только мелкими грабежами. 5 октября [1920 г.] балаховцы вступили в Туров и стали сейчас же очень вежливо просить прохожих разойтись по домам. Балаховцы сейчас же позвали старосту Алгера Фельдмана и потребовали под угрозой повешения указать «буржуев»-евреев. Фельдман вынужден был под страхом смерти указать несколько человек. Вечером к нам зашел начальник балаховской части и сказал: «Добрый вечер, хозяин, приготовьте через час 10 тыс. руб. николаевскими». У отца не было денег, и он стал отпрашиваться, но офицер заявил: «Город теперь в распоряжении солдат; если я у вас буду, никто вас не тронет». Через час постучались, вошли три балаховца, они приставили отцу револьверы и потребовали денег; мы откупились. За ночь у нас были 6 раз, меня тащили указывать богачей, но я как-то выкрутился. Наутро я вышел во двор и увидел на лестнице соседа — Лейбуша Тепера — содержателя гостиницы. Я его спросил, что с ним; он сошел с лестницы и зашел к нам. Он был в таком состоянии, что не мог говорить. К нему пришли ночью, отняли все деньги и драгоценные вещи и избили его жену. Потом его подвесили и заставили указать, где живут богатые евреи. Он подошел с бандитами к одному дому; постучались, но хозяева не открывали. Он сказал по-еврейски: «Велят открыть». Балаховцы дали ему несколько шомполов, говоря: «Еще раз скажи им». Открыли. Его опять начали бить, и он вынужден был указать еще несколько квартир. С ним были пять офицеров. За ночь его три раза подвешивали, каждый раз он падал в обморок. В одном доме балаховцы связали мужа и жену, били их смертным боем, пока решили, что они мертвы (они потом пришли в себя). В эту же ночь убили Шапочника и жену, Гительмана и жену — 70-летних стариков. Многие были избиты до неузнаваемости. На следующий день балаховцы начали размещаться по квартирам. У нас поселился офицер, который накануне требовал 10 тыс. руб., и еще 4 офицера. Вечером офицеры потребовали, чтобы я им достал водку и привел еврейских барышень, в противном случае расстреляют меня. Видя всю безысходность моего положения, я повел их в дом терпимости одной русской. Они начали при мне говорить, что евреи ограбили церковь, но что я не из их кагала. Хозяйка им привела одну девицу, и они успокоились. Уходя, они велели доставить им пять девиц. Наш дом больше не трогали, но в местечке погром продолжался, приняв организованный характер. Власти выдавали ордера на производство обыска, а при обыске все забирали. Грабеж был, таким образом, узаконен; если же солдаты грабили без офицеров, то их лупили нагайками. На следующий день балаховцы ушли в Озераны и зверски убили трех евреев: Арона-Лейбу Лельчука, 60 лет; Боню Лельчука, 19 лет, и еще одного. Когда вернулись в Туров, они убили Рефуеля Гительмана, 85 лет, и вернувшегося из плена Альтера, а перед самым отступлением убили одного еврея из Толмачева (отца убили дома в деревне, а сына привели в Туров и тут расстреляли). В последнюю ночь было много изнасилований, не щадили даже малолетних: растлили 12-летнюю Шляпентох и 13-летнюю Луцкую[615]. Комендант приказывал солдатам собирать девиц-евреек, они ему доставляли девушек, а он выбирал себе жертвы. Насиловали почти исключительно офицеры^{378}. Говорили, что о событиях в Турове узнали в центрах и что балаховцы стараются уничтожить следы. Так, квартировавший у моего товарища полковник говорил кому-то по телефону: «Туров сильно ограблен красными». На самом деле советские войска ни у кого ничего не взяли. По ночам слышны были со всех сторон крики о помощи.

В последнюю ночь перед уходом балаховцев я сидел один в квартире (все наши спрятались). Зашел офицер и спросил: «Вы не боитесь?» Я ответил, что бояться нечего, ибо умирать все равно придется. Он вынул бутылку кокаина и спросил меня, что это; я ответил, что я — студент коммерческого института, в медицинских препаратах не разбираюсь и не знаю, что это такое. Офицер сказал: «Мы жидам зададим, они все большевики, они ограбили наш обоз в Каменец-Каширске; мы с ними расправились и с вами расправимся». Он вынул золотые часы и браслет и показал мне. Мы разговорились. Я ему сказал, что вот я — еврей и не большевик, а он объявляет всех евреев большевиками. Затем я его спросил: «Кого вы преследуете?» Он ответил: «Большевиков». Тогда я ему стал указывать, что в нашем районе всюду во главе учреждений стояли русские, а балаховцы громят и убивают исключительно евреев, совершенно непричастных к коммунизму. Он сказал: «Да, мы действительно плохо относимся к евреям». В это время солдат привел к нам в дом еврея Боруха Луцкого. С ним случилось следующее: квартировавшие у него балаховцы потребовали от него денег, стреляли в его жену, а его водили по местечку, чтобы он указал, где хранятся его драгоценности. Он указал, его отпустили, и он ушел домой, но по дороге его опять задержал солдат. Двери нашего дома были открыты, солдат увидел офицера и поэтому завел его к нам. Он вошел и сказал: «Вот задержал жида, он шатается». Я сказал офицеру: «Вот ни в чем не повинный еврей, а его преследуют». Офицер спросил, что с ним случилось. Тот рассказал. Офицер велел солдату проводить его домой. Характерно, что полковник на базаре произносил речи, что расстреляет за грабежи, а сам давал ордера на «обыски» (на предмет грабежа). Утром 10 октября балаховцы ушли. В местечко вступили большевики. Перед уходом балаховцев староста Балбуцкий (христианин) не давал местным крестьянам грабить, бил их нагайкой. В тот же вечер большевики ушли, и в местечко вступили польские войска. Поляки держали себя хорошо. Через несколько дней прибыли опять балаховцы и оставались вместе с поляками. Приблизительно через месяц поляки ушли в связи с заключением перемирия^{379}, остались одни балаховцы. Еще при поляках приехал Балахович^{380}. Евреи встретили его хлебом-солью. Он сказал еврейской делегации, что 80% евреев — большевики: «Вот вы сейчас меня встречаете хлебом-солью, а потом вы так же будете встречать большевиков». Возле нашего дома Балахович устроил смотр партизанам. После смотра он произнес речь. Он говорил, что коммунистов всякий имеет право убивать, но грабить нельзя, и закончил свою речь следующим образом: «Разрешаю вам переодеться в вольную одежду». После окончания речи Балаховича один из партизан сказал: «Батько хочет, чтобы мы убивали евреев. Бей жидов, спасай Россию!» Балахович на это не реагировал, повернулся и ушел. Однако во время пребывания Балаховича открытого погрома не было, грабили только исподтишка.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 461. Л. 30. Копия.

[608] Документ был также передан в Белорусскую комиссию Евобщесткома.

[609] Попрошайничество (идиш).

[610] Так в документе; следует: «насколько».

[611] Датируется по времени поступления материалов в Евобщестком.

[612] Документ в деле отсутствует.

[613] Опущен материал по Украине.

[614] Датируется по времени регистрации документа в НКН БССР.

[615] В тексте фамилии девочек вычеркнуты.