Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Евреев среди солдат-громил не отмечено. Раввинша рассказывает, что в доме был еврей-солдат, который наблюдал погром, но сам в нем не участвовал, хотя и не препятствовал; потом же утешал обывателей. У Клячкина еврей-солдат, в сообществе с солдатами-поляками, участвовал в погроме, забрал несколько флаконов одеколона, 2 куска мыла и еще кое-что, но потом вернулся и возвратил награбленное владельцу.

Пожаров в Несвиже не было.

Последние польские войска оставили город в среду, 14 июля, утром. При сем прилагаются письменные показания Розовского, Васинковича и доктора Исидора Могиля[569].

Показания жителя г. Несвижа Исроэля Розовского, председателя Несвижской еврейской общины и члена Несвижского магистрата.

В городе при польской оккупации был расквартирован небольшой отряд войск, который ушел из города в субботу 10 июля 1920 г. вполне спокойно. В воскресенье я вместе с инженером Бером Майзелем вручили начальнику местной полиции Клейму 10 тыс. марок и начальнику местной жандармерии Лазаревичу — 5000 марок для того, чтобы они охраняли порядок города, что они и исполнили вполне добросовестно, лично являясь к месту грабежей, до вечера 12 июля, когда они ушли из города. В воскресенье 11 июля вечером в город прибыл отряд полевой жандармерии в 40 чел. На следующий день утром начальник этого отряда поручик Склиовский пришел ко мне и заявил, что ему приказано сжечь город, и просил в виде выкупа за город деньги. Мы дали ему 5000 марок и, кроме того, исходатайствовали из магистрата имевшиеся там 60 пудов муки, которую выпекли и раздавали солдатам на улицах хлеб, также папиросы и ситро. Отряд полевой жандармерии разрешил закрыть лавки, но активную помощь оказывал весьма неохотно. Мне лично приходилось в каждом отдельном случае просить жандармов защитить того или иного жителя. Для того чтобы защитить окраины города, Казимерж и Михалишки, от разгрома, приходилось (в каждом отдельном случае) давать отдельным жандармам по 200-300 марок, и тогда они ходили удерживать погромщиков. Мне удалось упросить начальника полевой жандармерии поставить на Минском тракте патруль, который направлял отступавшие войска в обход города. Во вторник 13 июля, днем, я и Майзель выдали поручику Склиовскому на простой бумаге без штемпеля удостоверение о том, что он охранял город, не упоминая в этом удостоверении о полученных им деньгах. Удостоверение писал сам Склиовский по-польски. В тот же день вечером часов в семь меня остановили на улице 2 жандарма из отряда Склиовского и стали допытываться у меня, давал ли я Склиовскому деньги за охрану города. Несмотря на то, что они приставили револьвер к моему виску, я отрицал это. Тогда они повели меня к инженеру Майзелю и там продолжали допрос и угрозы по отношению к нам обоим. Майзель сознался. Тогда они составили протокол об этом и заставили нас подписаться. Мы предложили им 5000 марок в пользу Красного Креста за уничтожение протокола. Они требовали 10 тыс. марок. Сошлись на 6000; они пошли совещаться. Мы разошлись. Часов в 11 вечера мы и жандармы собрались у Майзеля. Жандармы велели нам идти к ним в канцелярию. Во время переговоров я с инженером Майзелем под разными предлогами ушли, и в нашем отсутствии старик Майзель выдал им 6000 марок с запиской, что эти деньги предназначены для Красного Креста, и протокол был уничтожен.

Во вторник 15 июля в полночь отряд полевой жандармерии ушел, выдав предварительно мне, ксендзу Рокошу и следователю Шиманскому удостоверение в том, что нам передается власть в городе. В среду утром проходящие польские части начали настоящий погром: врывались в дома и лавки и брали все, что им угодно.

Выкуп города обошелся еврейской общине наличными (кроме продуктов) от 70 до 80 тыс. марок.

Опубликовано: Материалы об антиеврейских погромах. Серия 1. Погромы в Белоруссии. С. 18-21.

№ 231. Доклад представителя Минского отдела ЕКОПО о погромах польскими воинскими подразделениями в м. Городея (ст. Замирье) Новогрудского уезда Минской губ. 9-15 июля 1920 г. 26-27 июля 1920 г.

М. Городея расположено у самой железной дороги Минск — Барановичи. С давнего времени местечко бойко торговало и считалось зажиточным, и во время польской оккупации местным торговцам жилось сносно.

Погром начался в пятницу 9 июля утром и продолжался до четверга 15 июля, т.е. полную неделю. В ночь на субботу многие еврейские жители местечка бросили свои дома и ушли прятаться в лес. Яркую картину погрома в Городее дают два приложенных при сем подробных показания аптекаря Авиновицкого и пожарного Ледермана. Особый отпечаток на погром наложило то обстоятельство, что местечко лежит у самой железной дороги. Солдаты, беспрерывно следовавшие по железной дороге, сходили в местечке, спокойно оставались там делать свое погромное дело, уверенные, что еще успеют уехать последующими эшелонами. Этим объясняется то обстоятельство, что в Городее громящие солдаты не раз взламывали лавки и спокойно открывали торговлю чужим добром, укладывая выручку в свой карман и дожидаясь удобного поезда, чтобы укатить. В приложенных показаниях упомянуты такого рода распродажи керосина со склада «Братья Нобель» и соли из лавки Вассера, которые продолжались полтора суток в среду 14 июля и в четверг 15 июля до полудня. С каким спокойствием и хладнокровием солдаты себя вели в громимом местечке, доказывает то обстоятельство, что некоторые из них удосужились даже спустить воду при ближайшей мельнице и заняться рыбной ловлей; после этого еврей-мельник был арестован по обвинению в том, что нарочно сам спустил воду, чтобы лишить воды станционную водокачку, но был оправдан полевым судом в Барановичах.

Грабили все еврейские квартиры и все еврейские лавки. При этом забиралось все, имеющее хоть какую-нибудь ценность. С какой основательностью работали громилы, можно судить по тому, что в местечке почти не осталось карманных часов. Подушки, перины, шубы грузились в вагоны. Вещи, которые нельзя было уносить, немилосердно уничтожались, зеркала разбивались. В воскресенье 11 июля проехала через местечко, по словам многих свидетелей, какая-то Американская миссия. Жандармерия в это время начала принимать меры к подавлению погрома и составила около 200 протоколов, которые направила в Брест, захватив с собой награбленные вещи в виде вещественного доказательства.

С полной определенностью выступает из приложенных показаний участие офицеров в погроме, а также в отдельных его эпизодах, планомерность и организованность [грабежей] вплоть до дележа добычи и погрузки ее в вагоны.

Грабили войска и продавали окрестным крестьянам. Из местных христиан покупали награбленное единичные, и как раз представители интеллигенции. В общем же со стороны местного русского населения, свидетели устанавливают, много благожелательных по отношению к разгромленным евреям поступков. Польского населения в местечке почти не было, отношение же окрестных польских помещиков характеризуется красноречиво описанием аптекаря, как держали себя его старые друзья и гости, когда на их глазах его грабили и били в его же доме, в котором они пользовались гостеприимством.

Убийство зарегистрировано одно — бесспорно, чисто погромного характера: убит человек глухой за то, что не расслышал, когда ему грабители приказали снять сапоги — это подтверждается тремя письменными показаниями. Во время погрома был совершен целый ряд насилий над женщинами. Доктор Надежда Степановна Статкевич видела в двух случаях изнасилования следствием свежую гонорею: раз у 14-летней девочки, изнасилованной тремя солдатами, другой — у взрослой девушки, которая не передавала подробностей совершенного над ней насилия. Вассер и Гаузе видели, как 3 солдата подряд насиловали одну 17-летнюю девушку. Авиновицкий видел во время пожара, как солдат волок еврейскую девушку. Установлен также факт насилия над 40-летней женщиной. Целый ряд фактов этого рода, однако, остался незарегистрированным.

Случай тяжелого издевательства, когда избиваемых и ограбляемых евреев заставляли кричать «Нех жие Польска»[570], устанавливается многочисленными свидетельствами, между прочим, письменным показанием Вермана. А что было то, что происходило в доме Авиновицкого на глазах его польских друзей, как не грабеж, усугубленный самым гнусным глумлением?

Картина пожара явствует из приложенных показаний. Многие свидетельства устанавливают факт поджогов. Сгорело всего три дома. В Городее, как и в других местах, польские офицеры выказали себя заинтересованными в распространении пожара. Только самоотверженности и расторопной решительности местного пожарного общества Городея обязана спасением того, что было спасено.

Во время общего погромного разгула и разнузданности этому обществу удалось не только взять в свои руки борьбу с поджогами и пожарами, но и создать нечто вроде общей охраны в местечке, даже представить собою подобие власти. Особенно колоритную фигуру представляет собой пожарный Ледерман, который объявил себя чуть ли не высшей властью в местечке, собрал вокруг себя кучу евреев, одетых им в какие-то военные каски и объявленных его рабочими, который сам появлялся в самых опасных местах, охраняя еврейских девушек, спасая еврейское добро и тыча разным польским солдатам и вахмистрам в качестве «росказа[571] пана поручика» какую-то старую пшепустку[572]. Эти рассказы местами столь романтичны, что могли бы возбудить сомнения в правдивости, если бы не были подтверждены многочисленными показаниями свидетелей и участников.

При сем прилагаются показания аптекаря Авиновицкого, Самуила Ледермана, Вассера[573].

Показания жителя м. Замирье аптекаря Исаака Соломоновича Авиновицкого 26 июля 1920 г.

Погром начался в пятницу 9-го числа. Громили чины расквартированной тут зимой, а ныне шедшей из Бобруйска 12-й железнодорожной роты под предводительством троих офицеров, трех родных братьев Малиновских: одного из них подпоручика, другого подхорунжего, третьего чина мне неизвестно. Поручики же Урбанович и Тратт участия в погроме не принимали. Офицеры заставляли русских пленных выносить громоздкие вещи из магазинов и квартир. Вещи грузились на поезд. Громилы под командой подхорунжего Малиновского забрали две пожарных машины и погрузили их на поезд. Это было утром в четверг 15 июля. Забирая машины, они получили также и 10 тыс. марок как выкуп за пожарную команду, которая была в сборе и которую они грозили расстрелять как партизанские отряды. В ночь на воскресенье 11 июля на меня в моей квартире напали громилы под командой офицера, который был без погон, но со звездочкой на шапке (фамилии и войсковой части не знаю). Поручик Тратш, не принимавший участия в погроме, мне сказал, что погром совершается с ведома и согласия командира 12-й железнодорожной роты поручика Малиновского и его сожительницы Клавдии Дмитриевны (русской); что поручик Малиновский из награбленного имущества львиную долю берет себе (его буквальное выражение); что он, Тратш, подал по сему поводу рапорт о переводе в другую часть, так как ему не стало житья в роте, ибо Малиновский на него натравливает солдат, особенно сержанта, за его несолидарность в этом отношении.

Грабили только войска, тут же продавалось награбленное добро. Скупало крестьянское население окрестное, из местного же христианского населения — только интеллигенция, например, инспектор высшего начального училища, крестьянство местное не скупало. Деревня Крутой Берег в 5 верстах от Замирья в среду 14 июля прислала нам полтора пуда выпеченного хлеба, пуд ржаной муки и большой гладыш[574] молока [для] детей. Деревня Большая Ужанка в 2½ верстах от Замирья приютила много еврейских семейств и укрывала их имущество во все время погрома. Ее крестьяне, как члены Замирского пожарного общества, явились тушить пожары, несмотря на препятствия со стороны солдат, так что им приходилось даже пробираться ползком.

Из двух польских семейств местечка одно выехало в субботу 10-го числа, другое было замечено в указывании громилам домов богатых евреев. В этом семействе также найдены после погрома еврейские драгоценности.

Из польских солдат-евреев большинство скорбело о погроме, но участвовали в погроме двое: Шрейбер и другой, по имени Шлемка — оба 12-й железнодорожной роты. Шрейбер еще в четверг 15-го числа продавал в местечке керосин со склада Нобеля и соль со склада Вассера.

Пожар начался в ночь на 12 июля в полночь. Сторож пожарного депо мне заявил, что солдаты были у него и сказали: «Сейчас подпалим». Через 15 или 20 мин. показался огонь. Когда я прибыл к пожару, я нашел так какого-то поручика, внимание которого обратил на то, что ветром гонит пожар к вокзалу, где, по слухам, в вагонах сложены снаряды и взрывчатые вещества. Эшелонов тут тогда стояло восемь. Поручик мне дал 50 человек артиллеристов для тушения пожара, но с условием тушить только в данном месте. Когда загорелось в другом направлении, он мне не позволил взять туда машину, хотя одну из трех работавших машин смело можно было взять туда. Солдаты, которые работали на пожарище, работали хорошо, но те, которые были отправлены за водой в пожарное депо, по дороге разували пожарных и частных лиц, не давали наливать бочки дополна, говоря: «Ниц не шкоди, кеды жидовски дом спалисе»[575] и возили бочки нарочно окружным путем, чтобы опоздать к пожару. Во время пожара мне евреи жаловались, что у них грабят последний скарб. Ужанского Нисона заставили вырыть из земли 20 тыс. руб. царских, причем ему приставляли винтовку; мясника Ицку Меникера, который направлялся как пожарный к пожару в каске, остановили, угрожая убить, заставили вернуться и выкопать тысячу рублей царскими, четыре золотых кольца, серебряные часы и марками, я не помню сколько. Некоторые солдаты, наоборот, выгоняли на работу местных жителей, даже больных женщин. В это время в опустевших квартирах шел грабеж и изнасилования. Когда поручику доложили о грабеже, он бросился на солдат, даже публично ругал их, но был бессилен чем-нибудь помочь. Сгорело всего 3 дома — все еврейские. Погорело семейств 10. Занимался пожар в нескольких других местах, но пожарная команда его затушила в корне. Пожарная команда оставалась на улице пять дней — от воскресенья до четверга. При этом пожарная команда вообще старалась посильно охранять порядок. Чтобы иметь основания остаться на улицах, пожарная команда местами сама поддерживала горение тлеющих бревен.

Часов в 11 вечера в субботу 10 июля, когда у меня было полно помещиков и помещиц с их скарбом на дворе, так как они собирались к следующему утру удрать вместе с отступающими войсками, в мой дом ворвалась банда в 10-12 чел. польских солдат во главе с офицером без погон, только со звездочкой на шапке. Я тогда находился на дворе, устраивая в амбаре и на чердаке местных евреев с женщинами и детьми, так как мой дом считался до некоторой степени безопасным, во-первых, потому что предполагалось, что аптека будет пощажена, во-вторых, [потому] что у меня в доме находилось много помещиков, которые могли бы за меня заступиться, так как знали меня 30 лет; из аптеки выскочил ко мне ученик и воскликнул: «Не входите, они спрашивают Вас». Я, однако, вошел, так как не хотел, чтобы меня нашли среди спрятавшихся евреев, в числе которых было много детей. Я сел между помещиками, которые преспокойно продолжали пить чай мой и нисколько не старались прекратить начавшийся в квартире и аптеке грабеж. Солдаты при этом кричали, что гостей они не тронут, так как знают, что они поляки; владельца же не пощадят, так как в местечке узнали, что он еврей.

Солдаты разграбили всю аптеку, также и весь мой домашний скарб, носильное платье, четыре пары сапог, белье и прочее — также и деньги.

Во все время грабежа я сидел среди моих гостей-панов и, по возможности, сохранял спокойствие. Разграбив дом, солдаты потребовали домовладельца. Я встал, так как не хотел, чтобы они пошли меня искать среди спрятавшихся на чердаках евреев. Меня схватили и начали бить прикладами, ругать, причем прибавляли: «Розмавишь добра по-польску, пэвне ксионжки пишеш для знищеня польски, пэвне и до костела ходзиш, пуйдеш маентки рабовать»[576]. Польские помещики, мои гости, сидели и наблюдали мои истязания совершенно хладнокровно, курили, не скорчили ни одной гримасы. Хозяйка кухни к[рестьянских] и р[абочих] д[епутатов], русская из Новгородской губ. по фамилии Динак, тоже находилась в это время в моей квартире, я ей передал несколько денег, и она сохранила [их] для меня. Она жестами просила моих гостей-панов взять у нее эти деньги, так как боялась и за себя как русская, но паны денег не взяли, говоря: «У нас самих много». После истязания меня повели в аптеку, требовали от меня йодной настойки, аспирина, спирта, вина и других вещей, которых не припоминаю. Я им выдал три бутылки вина и полбутылки спирта. Когда они уходили, они как будто были мягче, и на мой вопрос, можно ли закрыть двери, они ответили, что можно. Через два часа приблизительно они явились вторично подвыпившими, поставили меня к стенке, угрожали расстрелом, требуя денег, узнав в местечке, будто я очень богат; по их расчету они взяли у меня очень мало. Они рассыпались в доме на чердак, в кладовые, но ничего не нашли. Евреи спрятались в амбарах и во дворе на повозках.

Я вышел на двор и стал около группы панов человек в десять. Ко мне подошел польский солдат со свирепым лицом и потребовал денег. Когда я ему сказал, что денег у меня нет, он выхватил нож и с размаху ударил в левую часть груди. Я этот нож узнал, он принадлежал колбаснику Пиатровскому и служил для резания колбасы. Пиатровского самого в это время в городе не было, его прислуга потом созналась моей прислуге, что это действительно его нож и что грабители у нее распивали мое вино. После этого я убежал в ближайшую деревню, где спрятался у крестьянина в гумне. Во все время истязаний моих польские гости ничем не реагировали, даже тогда, когда меня на их глазах ударили ножом. Среди гостей моих были: бывший начальник реверии[577] Новаковский с женой и отцом, помещица Марцинкевич, которую я знаю уже 30 лет, с покойным мужем которой сидел на одной скамейке в гимназии, помещицы Быковская, Малевская, помещик Горский и представители мелкой шляхты.

В четверг утром 15 июля ко мне в пожарное депо явилось трое солдат и потребовали выкупа 20 тыс. марок — в противном случае они грозили поджечь местечко керосином, который остался в резервуаре Нобеля после его разгрома. Эти солдаты принадлежали к 12-й железнодорожной роте. Рота сама уже ушла, но грабители от нее отстали. На путях тогда стоял броневой поезд «Смялый»[578]. Один из пожарных, Иона Мышалов, выложил за местечко 10 тыс. марок и выдал их на руки начальнику лазольщиков[579] Ледерману, который распределил их между солдатами. 12-я железнодорожная рота нам хорошо знакома, так как с 6 января по конец марта была расквартирована в местечке.

[569] Показания Васинковича и И. Могиля опущены.

[570] Да здравствует Польша! (польск.).

[571] Приказ (польск.).

[572] Разрешение (польск.).

[573] Показания Вассера в деле отсутствуют.

[574] Кувшин (бел.).

[575] Ничего плохого, если еврейский дом сгорит (польск. искаж.).

[576] Ты хорошо говоришь по-польски; наверное, книжки пишешь на погибель Польши, наверное, и в костел ходишь, пойдешь имения грабить (польск. искаж.).

[577] Участок (польск.).

[578] Смелый (польск.).

[579] Пожарник (польск.).