Она помолчала, видимо, пытаясь припомнить, потом улыбнулась виновато.
– Да, я что-то такое припоминаю. Но я не писала вам. Ни разу. Да я и адреса вашего не знаю.
– Но я же вам писал! Мои письма вы получали?
– Нет… – сказала она замерзающими словами. – Я же переехала оттуда. Сняла квартиру и переехала.
– Почему? – спросил я, хотя понимал, что это уже не важно. Просто не мог надышаться.
– Я… А какое вам дело? – льдинки её слов, звеня, падали на пол и не думали таять…
– Не знаю… Наверное, никакого, – я выдохнул и не мог вдохнуть, было больно и страшно.
– Всего вам доброго, – она ушла. Стрелка, указывающая на выход, призывно заморгала…
Я вышел на улицу. Город не принял меня. Ворота, через которые я зашёл в него, оказались закрыты. Мимо меня пробегали мерзнущие прохожие, медленно и осторожно пробирались сквозь метель автомобили. Тетрадка, та самая тетрадка, в которую я иногда записывал свои стихи и мысли, чёрная тетрадка в переплете из искусственной кожи, затвердела на морозе и больно впивалась мне в бок. Оставался только один путь – тот самый, что я видел во сне.
Я стрельнул у какого-то парня сигарету и, сделав пару затяжек, выбросил её. Поднял воротник плаща, хоть это и не имело никакого смысла, и зашагал к храму.
Было ощущение повседневности, обыденной привычности. Я как будто никуда не уезжал отсюда. Город казался спящим, метель отвоевала его у прохожих. Только Сова под балконом сердито сверкнула жёлтыми глазами, провожая меня, и похлопала крыльями, устраиваясь поудобнее на каменном суку.
В храме было тепло, но не душно, хотя он был под завязку набит молящимися. Шла служба, звучали древние песнопения, чем-то неуловимо похожие на григорианские хоралы, которые иногда слушала Катарина, когда ей было грустно или хотелось сосредоточиться. Только эти песнопения были… богаче, что ли. И настроение у них было какое-то иное – не бессильная и беззащитная скорбь, а спокойное несение своего креста. Люди в храме стояли спокойно и смиренно, изредка крестясь и кланяясь, насколько это позволяла давка. Сновали туда-сюда молоденькие мальчики в стихарях, дьякон махал кадилом, заполняя пространство храма благоухающим густым дымом.
Всё это воспринималось как единое целое, как один сложный, многосоставный живой организм, и никто не выбивался из этого единства. Пожалуй, только я один…
Царские врата раскрылись, хор протяжно запел "Иже херувимы". Красота пронзила меня острым жалом и заставила наконец-то вздохнуть полной грудью. По щекам побежали горячие струйки, боль смешалась с какой-то очень светлой, сияющей радостью, стало легко-легко, но внезапно в храме потемнело.
Я перевёл взгляд со священника, стоявшего лицом к народу с чашей в руках, и посмотрел внутрь алтаря. Посмотрел и замер, ибо там, в глубине, увидел то, что меньше всего ожидал увидеть. Я снова увидел Христа. Такого страдающего Христа. Это страдание буквально лилось с картины, из каждой язвы на распятом теле, из угольно-черного неба, из поз и жестов окружавших Распятие людей. Оно изливалось ровным, сильным потоком, давая возможность зрителям понять, каково это – взять на себя грехи всего мира. "Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились." И Иоанн Предтеча… "Ему надлежит расти, а мне – умаляться…" И слева – то самое изображение. Пресвятая Богородица с лицом Катарины. Моей Катарины…
И голос Роланда: "Ты всё-таки её увидел!…"
Из алтаря полыхнула струя ослепительно-белого света, и я растворился в нём. Последнее, что я услышал, было: "Падает! Человеку плохо! Скорую!"…
Часть II
КАРТИНА ПИШЕТ ХУДОЖНИКА
Итак, с чего же это всё начиналось? Со звонка будильника темным осенним утром, с запаха утомленного женского тела и табачного дыма, приносящего спросонья ощущение покоя и уюта, снимающего сонливость и позволяющего встать с тёплой постели.
Без десяти шесть. Сегодня и ежедневно, в течение двух недель – цикл психиатрии. Больница – в двадцати километрах от города, поэтому ректорат выделяет старый разбитый "Икарус", который отправляется от главного корпуса в семь часов. Общага ещё спит, только через час забегают по коридорам заспанные студиозусы, переполненные кошмарными снами и продуктами метаболизма. Окна на огромной кухне запотеют от обилия кипящих чайников, полы в умывальнике скроются под мыльной водой, и запах всевозможных косметик заполнит коридоры, смешиваясь с запахом убежавшего кофе и дешёвой жареной колбасы. Но всё это – через час, а сейчас все удобства ждут меня, и только меня, и мыться я буду в одиночестве, не опасаясь холодных мокрых рук, хлещущих по спине, не давясь зубной пастой от хохота над свежим анекдотом, и не разыскивая по всем раковинам свою бритву, которую уже вовсю использует некто рассеянный…
Я разбудил Катеньку, чуть-чуть послушал её утренние капризы и пошёл в свою комнату за зубной щеткой. Трое заспанных из нашей группы уже вяло плескались под ледяными струями. Я намылил щеки и приступил к бритью. Бритьё – само по себе приятное занятие. А после бритья – хорошим одеколоном по горящим щекам – и сначала пожар, потом мягкая прохлада. А Катенька уже разлила по чашкам ароматный кофе и поджарила тосты, и теперь стоит перед зеркалом, теряя с каждым мазком косметики простоту и доступность. Женщина становится Деловым человеком – неважно, будет ли она сидеть в офисе или целый день снимать и надевать халат, переезжая с пары на пару, из одной больницы в другую.
Катенька, довольная последними штрихами, садится напротив. Я допиваю кофе и смотрю на неё. Вот уже месяц я смотрю на неё, и мне это нравится. Люблю? Нет, пожалуй, нет, хватит с меня этого. Три года я страдал от того, что принято называть любовью, три долгих года это самое высокое чувство не приносило мне ничего, кроме страданий. Последний год был уже годом откровений. Я понял всю бессмысленность бега по кругу и начал тяготиться этим. Она, моя тогдашняя пассия, по-моему, поняла это намного раньше меня. Ну и… сколько верёвочке не виться, конец всегда отыщется. Сначала, действительно, было больно, но боль скоро прошла. И – самое приятное во всей этой истории – я смог ощутить себя по-настоящему свободным.
А потом пришла Катенька. Мы с ней пятый год учились в одной группе, а до этого на подготовительном. И все эти годы я смотрел на неё на занятиях, танцевал с ней на студенческих вечерах, пользовался её конспектами, в общем, относился к ней как к однокурснице, не более того. Что пришло потом? Не знаю, она мне всегда нравилась. Катенька была красива. А я всегда боялся красивых женщин. И, хотя я знал (а студенческие сплетни ничем не отличаются от всех остальных), что она ни с кем не встречается, я относил это за счёт её… ну, не знаю, разборчивости, что ли… И так бы, наверное, это и продолжалось, если бы не одна из вечеринок, на которой всё и решилось.
Было 7 ноября. Как всегда, дня за три до Праздника Мировой Революции, нас начали активно принуждать к участию в праздничной демонстрации. Для вузовской администрации, как известно, все средства хороши – и обещания свободных дней, и угрозы несдачи зачетов. Богатый арсенал и сейчас был пущен в ход, и необходимое для праздничной колонны количество людей было набрано.
Праздник начался с обычного для таких дней настроения – смеси торжественной приподнятости с бесправной безысходностью. Такое настроение, само собой, – не изюм. Оно заставляет нервно трясти ногой и без конца поглядывать на часы в ожидании конца запланированного буйства красок. Поэтому опытные студенты заранее запаслись бутилированным оптимизмом, который и был употреблён per os32 в ближайшей подворотне. После этого одна из двух составляющих, а именно бесправная безысходность, безвозвратно ушла. Ну, а с торжественной приподнятостью уже можно мириться.
И мы шли по расцвеченным улицам сквозь строй зоофилов–стройбатовцев, мы тащили на себе портреты отцов нации и выхолощенные временем слова праздничных лозунгов, мы орали охрипшими глотками бессмысленное "ура" и беспричинно смеялись. И, по мере удаления от Трибуны, эйфория постепенно сходила на нет, мысли возвращались к повседневности, к тривиальным проблемам праздничного стола, и помертвевшие транспаранты на ходу сваливались в предусмотрительно открытый рот грузовика…
***
Человек жил здесь давно. Во всяком случае, дольше всех остальных. И уж во всяком случае, те, кто жил здесь давно – три, пять, семь лет – все помнили, что его лицо было в числе самых ранних воспоминаний о первых днях пребывания здесь.
Человек жил здесь давно. Он уже не представлял себе окон, не утянутых мощными коваными решетками, не представлял дверей, которые можно оставить открытыми. Он уже не знал, чем занимался бы, выйдя отсюда, и вполне справедливо полагал, что без приказаний персонала он не будет знать, что и как делать.