Человек жил здесь давно, и у него ничего не было. Только тетрадь в чёрном переплете из искусственной кожи, с отпечатками грязных пальцев на пожелтевших страницах. Сам он уже давно не читал эту тетрадь, открывал её очень редко – и тут же закрывал. Скорее всего, он забыл, что в ней, но расстаться с этой растрепанной кучкой бумаги не мог. Было несколько попыток заглянуть в тетрадь – и со стороны врачей, и со стороны соседей, – но человек вдруг становился очень агрессивным и никому не давал даже дотронуться до своего сокровища. Со временем его оставили в покое, и он смог в полной мере насладиться безграничностью обладания.
Человек жил здесь давно. Персонал привык к нему и иногда поручал какую-нибудь нехитрую работу – переписать конспекты (а многие учились на вечернем) или вымыть посуду. Гулять его не выпускали, да он особенно и не рвался. От долгого пребывания в закрытом помещении кожа его приобрела голубоватый оттенок и в сумерках сливалась с застиранной синей пижамой. Человек молчал. К этому все привыкли. Никому ни разу за все годы не удавалось услышать от него хотя бы слово. Может быть когда-то, давным-давно, когда его только-только привезли сюда, он и разговаривал. Но этого никто не помнил.
Человек подолгу стоял у окна, иногда что-то чертил на стекле левой рукой, а правая рука в это время сильно прижимала к его груди тетрадку. И в это время с ним было тяжело общаться. Он не замечал жестов и прикосновений, не слышал слов. Он смотрел вдаль, губы его иногда подрагивали, как будто он что-то говорил…
Человек был сумасшедшим.
***
После демонстрации собрались у Гарика. Тесная двухкомнатная квартирка светлой памяти Никиты Сергеевича трещала по всем швам – никак она не рассчитывалась на двадцать с лишним человек гостей. Гости заполнили все углы, расселись на подоконниках, эффектно смотрясь на фоне запорошенных первым снегом деревьев. Серое осеннее небо давало простор праздничным мыслям. Девочки накрывали на стол, хозяин, успевший ещё с утра принять на грудь по поводу праздника с одной стороны и непраздничный погоды – с другой стороны, кружился по квартире, время от времени жестом фокусника доставая из всевозможных закоулков сосуды с товаром широкого потребления.
С пустым треском шлепались о журнальный столик перебираемые кассеты, слепила глаза настраиваемая фотовспышка, кто-то тихонько бренчал на гитаре, и среди всего этого Вавилонской башней возводился праздничный стол.
– А я ей говорю: "Бабуля, тебе же этого количества хватит, чтобы всех ангелов споить и в ЛТП33 отправить! Куда ж ты по третьему разу в очередь становишься?" – возбужденно рассказывал Гарик. – А тут моя милиция подкатывает. "Ты чего здесь права качаешь? Смотри, а то в праздничные дни в нашей гостинице двойной тариф!"…
Листья на деревьях казались почти черными в тусклом свете ноябрьского дня. Лениво падал на чёрный асфальт снег, превращая лопнувшие воздушные шарики в грязные, раскисшие тряпицы. Смятые картонные стаканчики у брошенных ларьков, урны, забитые бумажными цветами – конец карнавала. Двое молодых людей, неестественно несущих массивные, завёрнутые в газеты букеты – наверное, "Букеты Абхазии". Медленно бредущая по пустынной улице девушка в чёрном плаще – портрет осени в оконной раме…
Я отошёл от окна. Надо же присмотреться к людям, с которыми придётся пить. "И с кем-то вместе пьёшь вино" – как когда-то пел Виктор Цой. Оно, конечно, понятно – "просто хочешь ты знать, где и что происходит", дефицит общения, масса социологических исследований и прочее… Обычная сборная солянка, как на концертах в Кремлёвском Дворце Съездов. Сборная Трамвайных Знакомых против Сборной Винно-Водочных Изделий. Счёт, конечно, будет в нашу пользу. Но в итоге победит дружба. Ну хорошо, водка, танцы, псевдо-интеллектуальные разговоры. В общем, процентов тридцать-сорок – таков мой сегодняшний КПД. А дальше? А потом? "Каждая тварь грустна после соития", как говорили древние? Да, грустное зрелище – чужие волосы на твоей подушке. Или наоборот, твои волосы на чужой... Осенний праздник не приносит радости.
Уеду далеко.
Куда? Когда? Не знаю сам.
Ведь поезду легко
Домчать до самых дальних стран34…
Блюзовые ноты пробивались сквозь разговоры и звяканье расставляемых на столе тарелок. Блюзовые ноты осеннего вечера, несущие тяжесть дождя и серость туч, прозрачность мокрого асфальта и сияющую наполненность уличных фонарей, силуэт девушки в чёрном плаще, постукивание каблучков где-то впереди, в туманной мокрой дали, и одиночество, струящееся прохладным потоком из открытой телефонной будки…
– Ну, сели! – Гарик уже восседал во главе стола и хозяйскими движениями срывал фольгу с бутылки шампанского.
Ну, сели. Соседка справа – Катенька. Катенька, что тебе положить? Нет, конечно не затруднит. Так, теперь бокал. Ну, с праздником…
И течёт река, волны сбивают верхушки с красиво разложенных салатов, разрушают замок, выстроенный из картофельного пюре, сворачивают головы бутылкам с прозрачной до синевы жидкостью… Голоса становятся всё громче, тосты – всё откровеннее, мощности магнитофона уже не хватает для того, чтобы перекричать нестройный хор голосов, говорящих ни о чём.
А рядом со мной – Катенька. Катенька, милая, пойдём танцевать? Я встаю со стула, помогаю подняться ей, мы выходим на середину комнаты, она кладёт мне руки на плечи… Я не понимаю, что со мной. Какое-то странное, необъяснимое чувство всеобъемлющей грусти… Я смотрю на это красивое лицо, совершенно серьёзное, без намёка на улыбку, и грусть моя растёт и ширится, но почему?… И я смотрю и смотрю, пока не вспоминаю, где я видел это выражение. И от этого мне становится легко и приятно, как в детстве, когда просыпаешься от кошмарного сна и понимаешь, что всё это только сон, а впереди – светлый день, полный веселых игр и интригующих тайн, пахнущий летом и ласковыми мамиными руками…
Мы танцуем с Катенькой уже несколько танцев подряд и смотрим друг на друга, не отрываясь. И я растворяюсь в её глазах, я тону в этой неясной улыбке Джоконды, я забываю обо всём на свете…
А потом мы с Катенькой возвращаемся из шумной квартиры Гарика к себе в общагу, мы идём по ночному городу, притихшему после шумного праздника. Снегопад кончился, но воздух по-прежнему влажный. Чёрный асфальт оттеняет белизну снега на газонах, где самые непоседливые уже успели оставить неровные пунктиры следов. Мы идём, взявшись за руки, не обращая внимания на редкие шумные компании, попадающиеся нам на пустынных улицах. Кто и когда сможет постичь эту беспорядочную симфонию, симфонию большого города? Кто и когда отыщет систему в хаотичном движении транспорта и блужданиях одиноких бродяг, прикрывшихся слониками японских зонтов? Не знаю, будет ли это когда-нибудь, понадобится ли это кому-либо ещё… Но верю, что будет, будет из-за нашей неизбывной страсти к познанию, к постижению всего, что кажется непостижимым. Но… кажется, Монтень сказал, что непостижимое постигается путём постижения его непостижимости… Общага сияла всеми огнями и гремела музыкой самых разных мастей. Тёплая, в честь праздника, вахтерша, широко улыбнувшись, поздравила нас с праздником. У двери в Катенькину комнату мы остановились.
– Зайдёшь?
– Если пригласишь.
– Приглашаю.
В комнате было темно. Уютно пахло женским жильем. Катенька включила ночник и села на кровать.
– Раздевайся, садись.
Я снял пальто.
– А где соседка?
– Галка? Она замуж вышла, к мужу перебралась. А прописана здесь, так что я совершенно свободна. Чаю хочешь?
– Не откажусь.