– Теперь осторожнее! – предупредил меня Роланд. – Захочешь что-то спросить – говори самым тихим шёпотом, на который только способен. Я расслышу, не беспокойся. И голову не забывай низко опустить, когда говорить будешь. Пусть думают, что монах молится.
– Кого ты так боишься? – опустив голову, прошептал я.
– Не знаю ещё… В таких местах всегда много самого разного народу ошивается. Осторожность не повредит. Идём. – и он слегка подтолкнул меня вперёд.
Мы вошли внутрь. Большое светлое помещение с белыми стенами, множество узких окон, наполнявших пространство солнечным светом, традиционные для католических храмов скамьи, на которых сидело несколько человек. Все они напряжённо смотрели вперёд, в алтарную часть зала, а там…
Я не могу это описать. Нет у меня таких слов. Скажу просто – это было чудо. Я никогда не видел такого Христа. Такого страдающего Христа. Это страдание буквально лилось с картины, из каждой язвы на распятом теле, из угольно-черного неба, из поз и жестов окружавших Распятие людей. Оно изливалось ровным, сильным потоком, давая возможность зрителям понять, каково это – взять на себя грехи всего мира. "Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились30", – вдруг молнией промелькнули у меня в мозгу слова из Библии, которую я когда-то выпросил на неделю у знакомого и, понимая, что за семь дней эту книгу прочитать невозможно, открывал её наугад, на первой попавшейся странице и читал, читал…
Я с трудом оторвал взгляд от фигуры Христа и посмотрел на стоявшие вокруг креста фигуры. Справа Иоанн Креститель, слева стоящая на коленях Мария Магдалина, а левее… Я глазам своим не поверил! Это была та картина, которую я видел во сне перед отъездом в Германию. Немного изменённая – на ней была только одна женская фигура, та, что падает навзничь, – но это была она, я не мог ошибиться.
Перед глазами у меня помутилось, голова закружилась, в тумане я услышал слова Роланда: "Ну вот, ты увидел это…", и потерял сознание. Очнулся я на дороге. Впереди ровно вышагивал Роланд, пели птицы, шумел тихонько лес, дорога была совершенно пуста. Картинка была настолько мирной, что я расслабился, сбросил с головы капюшон и вольно задышал полной грудью.
– Очнулся? – обернувшись, спросил Роланд. – Вовремя. Пора в лес сворачивать, через пару километров закрытая зона. Граница.
– Граница? – ошеломлённо спросил я. – Вот уж не ожидал так скоро.
– Какое там скоро! – махнул рукой воин. – Идём уже почти сутки без перерыва.
– И что, я всё это время?…
– Ага! – беззаботно рассмеялся Роланд. – Я уже не знал, что делать. Ты же как зомби, по прямой идёшь, а пора сворачивать. А это тебе не германско-польская граница, ваши пограничники – звери! Вот уж правда, граница на замке!
Только сейчас я ощутил гудение и боль в ногах и спине. Наркоз, как говорится, отошёл.
Мы свернули с дороги и пошли по лесу. Роланд то и дело останавливался и поднимал вверх руку, призывая меня остановиться. Мы продвигались медленно, но чутьё старого вояки нас не подвело, на пограничников мы не наткнулись ни разу. Один раз рядом с нами прошёл польский солдат, но мы успели укрыться в кустах. Примерно через час мы вышли на берег реки.
– Южный Буг! – торжествующе прошептал воин. – Граница! Ещё немного – и будешь дома.
Я без лишних слов повалился на землю и хотел закрыть глаза, но Роланд дотронулся до моей руки.
– Ты сейчас одежду сними и оставайся в одной рясе. Завернешься в неё и уснёшь. Только часы свои мне дай.
– Зачем?
– Буду время отмечать. Вон, видишь, на том берегу ваш наряд пограничный. Мне нужно знать, когда у них смена. – он указал пальцем на противоположный берег, и я действительно разглядел там некое шевеление.
– А раздеваться зачем? Не июль месяц ведь, замёрзну, – мне очень не хотелось раздеваться на холоде.
– Поверь моему опыту. Без одежды под рясой согреешься гораздо быстрее. Я ещё в живой жизни во время походов так грелся, в одном плаще на ночь оставался. Правда… – он усмехнулся, – бывали неожиданности… Ну, когда враги неожиданно нападали. Однажды так и пришлось голышом сражаться. Да ещё и плащ какая-то сарацинская сволочь с меня стащила. Ух, и разозлился я тогда! Может, потому и в живых остался… Жаль, ненадолго.
Я послушно скинул с себя одежду и завернул её в полиэтиленовый пакет с надписью Centrum, который Роланд извлёк откуда-то изнутри. "Это чтобы не промокла, когда реку переплывать будем. " – пояснил воин. Снял с руки часы, подарок Катарины, и отдал их Роланду. Потом завернулся в рясу и моментально заснул…
…Роланд разбудил меня, когда стемнело.
– Пора, брат-солдат, – прошептал он. – через десять минут смена. Пошли.
Стараясь идти бесшумно, мы спустились к реке, вошли в ледяную воду и поплыли. Вода обжигала. Я старался как можно сильнее напрягать мышцы, чтобы не возникло судорог, но одна судорога всё же скрутила икроножную мышцу. К счастью, Роланд вовремя заметил, что со мной не всё в порядке. Он протянул мне руку и кивком спросил, что случилось. Я показал на сведённую судорогой ногу и тут же чуть не завизжал от боли – жёсткие деревянные пальцы клещами обвили её и впились в мышцу.
– Терпи, солдат, иголки у меня нет, но я и так справлюсь, – прошептал воин и начал сильно разминать окаменевшую конечность.
Через минуту боль ушла, уступив место мурашкам. Стало щекотно и весело.
– Догоняй, солдат! – шепнул Роланд и торпедой двинулся к берегу.
Я последовал за ним, изо всех сил стараясь грести бесшумно. Скоро мы выбрались на берег. Точнее, выбрался я один. Роланд остался стоять по колено в воде.
– Ты чего не выходишь? – спросил я.