Счастье же было даровано мне Всемогущим Богом ещё в самом начале нашего пути. Оно выражалось в видениях, посылаемых Им мне очень часто, почти постоянно, особенно во время молитвы. Большую часть их я постарался увековечить в различных частях алтаря.
Мне никогда не работалось так легко, как там, в Изенгейме. Каждый день в течение этих четырёх лет я подходил к труду, точно зная, что мне предстоит сегодня сделать. Я был переполнен этим знанием, не делал ни одного лишнего движения. Я точно знал, какие краски и в какой пропорции надлежит смешать, чтобы добиться единственно нужного в данном месте цвета. Я работал смело и быстро, за исключением только лишь фигуры Спасителя. Здесь работа давалась мне сложно, но не из-за незнания или недостатка умения.
Работая над образом Распятого Христа, я тонул в своих слезах, и из-за этого писать было трудно, всё расплывалось перед глазами, но я не мог быть спокойным, я чувствовал Его боль, Его страдания. Язвы Его были моими язвами, плач Его Матери и Марии Магдалины терзал мне сердце. Любовь, Божественная чистая Любовь наполняла меня, изливалась через край, застывая вместе с мазками краски на картине, заставляя цвета меняться, становиться ярче и живее или, наоборот, мертвее, как это было, когда я выписывал фигуру Богоматери с лицом Катарины, либо Снятие с Креста…
Эта работа была моим покаянием, моим очищением. И, закончив её, я вдруг понял, что не просто написал всё, что должен был написать. Нет, я прожил всё, что должен был прожить.
Теперь на мне оставался только один неоплаченный долг – обещание, данное десять лет назад Эрнесту II, Архиепископу Саксонскому. Но я уже знал, что я напишу – это будет "Встреча святого Эразма и святого Маврикия". Я снова стал сильным, гораздо сильнее, чем прежде. Господь дал мне силу. Я больше не боялся возвращаться в Галле. И неважно, что Владыки Эрнеста уже не было, в Галле теперь правил Архиепископ Альбрехт Магдебургский. Обещания надо выполнять. Долги надо платить. И я отправился в Галле…"
***
После обеда мы двинулись в путь. Идти по Польше было гораздо проще. В самом начале нашего пути Роланд, велев мне дожидаться его в кустах, зашёл в ворота какого-то католического монастыря. О чем он говорил с его насельниками и как их убеждал, мне неведомо, однако минут через двадцать он вышел ко мне, держа в руках какой-то коричневый свёрток. Это оказалась монашеская ряса. К ней прилагался пояс, представлявший собой кусок толстой белой верёвки.
– Одевайся. – сказал он мне, подавая одеяние.
Я начал неумело одевать монашескую униформу, а воин ходил вокруг меня и озабоченно бормотал:
– Надо бы макушку побрить… Тонзура для монаха – первое дело… Ага, а потом его жена на порог не пустит… С бритой-то макушкой… А, я же забыл про папу Павла28… какой он там, шестой или уже седьмой… Ладно! Обойдёмся капюшоном, авось никто присматриваться не станет. Надевай колпак, брат-монах, твоё преподобие!
Я послушно нахлобучил на голову капюшон. Роланд улыбнулся и хотел было по привычке хлопнуть меня по плечу, но я успел увернуться. Каждодневные тренировки наконец-то дали результат.
– И не снимай его! – приказал воин.
– К чему этот маскарад? – поинтересовался я из-под башлыка.
– Видишь ли, к монахам отношение особое. Их уважают и побаиваются. Поэтому никто тебе лишних вопросов задавать не будет, значит ты не рискуешь проколоться на незнании польского языка. Ты ведь его в школе не изучал?
– Нет. – признался я. – А если кто-то всё же что-то спросит?
– Молча перекрестишь его, вот так, – он махнул рукой, показывая мне, как благословлять, – и сразу глаза в землю и пошёл!
– А почему раньше никакого маскарада не требовалось?
– Раньше мы с тобой на моей земле были. И поезд – тоже как бы моя территория. Поэтому моей силы хватало на нас двоих. Тебя, как и меня, никто не видел. А теперь мне и на себя самого сил еле хватает. Так что, будем приспосабливаться к обстоятельствам. Идём уже, времени мало! – и Роланд мерно зашагал по дороге.
Через несколько минут мы дошли до границы городка. Я посмотрел на указатель и обомлел. На нем было написано Kołmarz.
– Ты делаешь успехи, брат… брат. – шепнул мне на ухо Роланд. – Перетащить из Эльзаса в Польшу целый город – это тебе не в тапки гадить! Это даже я не умею!
– Да я здесь ни при чём. – попытался оправдаться я, но воин не стал меня слушать.
– Значит так. – быстро зашептал он, оглядываясь по сторонам. – Мы с тобой находимся в условиях, приближенных к боевым, значит, действовать должны стремительно. Потом разбираться будем, сейчас главное – обеспечить выполнение боевого задания, не понеся при этом никаких потерь. Пошли быстрее!
Он понёсся вперёд. Я, стараясь не отстать, устремился за ним, на ходу осеняя неумелым крестным знамением редких прохожих и не обращая внимания на удивленные взгляды, которыми награждали меня горожане и горожанки.
Очень скоро мы добрались до центра. Узенькие кривые улочки, застроенные фахверковыми домами, белые занавески на окнах, под каждым из которых – ящик с яркими красными цветами, потемневшие от времени двери, винтажные вывески. Над городом нависал стройный готический силуэт храма.
– Przepraszam, bracie, jak mogę dojdź do knajpę29? – обратился ко мне худощавый старик в сером костюме, кепке-восьмиклинке и сапогах, щедро наполнявший воздух запахами дешёвого табака и перегара.
Я торопливо перекрестил его и, опустив голову, бросился прочь. Старик задумчиво посмотрел вслед, торжественно перекрестился и побрел в другую сторону.
– Молодец! Почти как настоящий монах! – похвалил меня на бегу Роланд.
– Куда мы так спешим? – спросил я.
– Тише! – шикнул воин. – Не привлекай внимания! Сейчас всё увидишь.
Оказалось, что мы стремились именно к храму. Вернее, храма уже не было, в здании располагался музей.