– Всё. Дальше пойдёшь один. Мне нельзя на ваш берег, а то превращусь в деревянный истукан, – покачав головой, ответил мне старый воин. – Река это ещё моя территория, а на вашей земле моя сила не действует. Так что мне пора возвращаться. И тебе тоже пора.
С этими словами он подал мне пакет с моими вещами. Я быстренько оделся.
– Бывай, брат-солдат! – Роланд протянул мне руку.
– Спасибо тебе, воин! С тобой мне было хорошо. Плечо, правда, до сих пор побаливает, – я пожал твёрдую деревянную ладонь и повернулся, чтобы уходить, но вспомнил про свои часы. – Хронометр верни.
– Будем считать, что я фонтан, – улыбнулся Роланд, – а часы – монетка, которую ты туда бросил, чтобы вернуться. Иди прямо вон на тот огонёк, и выйдешь в город. Тебя никто не увидит. Только поспеши. Храни тебя Бог! Иди!
Я повернулся и пошёл. Теперь у меня не осталось ничего на память о Катарине. Только сама память.
***
Я двигался домой очень быстро. Я спешил домой, очень спешил к жене и сыну, стремясь догнать совсем уже отказавшееся от меня будущее, и мятый галстук дороги разглаживался под утюжащим меня стремлением. Иногда это были мои усталые ноги, иногда колеса грузовиков, водители которых охотно подвозили меня, словно зная о том, как мне надо спешить. А иногда это были лезвия вагонных колёс – отзывчивые проводницы, услышав, что я еду к семье, которую долго не видел, сразу же открывали передо мной двери своих тесных купе и от души поили меня чаем, пахнувшим жженым сахаром и хозяйственным мылом…
То ли мне казалось, то ли так оно и было, но у всех водителей и проводниц были лица фасадных фигур работы маленького гения по имени Густав Вайданц31. Понятно, я не спрашивал их ни о чем, но тени Лютера, Генделя и моего боевого товарища Роланда согревали меня в пути.
До родного города я добрался за три дня. Это было своеобразным рекордом, учитывая, что передвигался я, мягко говоря, налегке, без вещей и денег. Однако, во всём этом был и свой плюс – мне не нужно было отвлекаться на бытовые подробности, а что может быть лучше этой свободы? Что? Всё это время я был наедине с собой, со своими мыслями, я жил своей любовью, пусть и не представлял себе, кто она, моя любовь, Катарина, Катенька, Ирина? У меня было странное чувство. Я не уходил от своей любви, и я в то же время не приближался к ней. Любовь жила во мне, она была мной, а от себя невозможно уйти. Поэтому я чувствовал себя счастливым и спокойным…
Город встретил меня метелью. Здесь было ещё далеко до тепла, и весна не одевается в ветровку и дождевики, она кутается в шубы. Поэтому мой европейский весенний наряд, состоявший из джинсов, тонкого свитера и плаща, к тому же, имевший плачевный вид после всех моих дорожных передряг, вызывал у прохожих сильное недоумение. Но я не обращал на это никакого внимания, мне было жарко, я сгорал от нетерпения, и до чьих-то взглядов мне не было никакого дела.
Я вошёл в нелюбимый подъезд, помнивший моё неумелое бегство от жесткого удачливого тестя, и лестница злорадно ощерилась всеми сталинскими ступенями. Она тоже не питала ко мне дружеских чувств. Я взлетел по лестнице и позвонил в неизменную коричневую дверь.
Мне открыл тесть. Секундное удивление мелькнуло на его лице и тут же виновато погасло. Тесть не любил выказывать эмоции.
– Здравствуйте… – я перевёл дыхание. – Ирина дома?
– Их с Сережей нет. Они… – он внезапно смягчился. – Тебе что, плохо? Ты откуда здесь? Ты же должен быть… Ты что, дезертировал?!
Я молчал. Меня вдруг как громом ударило. Оказывается, у моего пути домой могло быть и другой название! Я – дезертир!…
– Как был дерьмом, так дерьмом и остался! Никогда ничего до ума не мог довести! Я всегда говорил, от себя не убежишь, ни в Германию, ни в Америку, ни в армию! Так оно и вышло! – тесть по привычке входил в раж, постепенно переходя на крик. Из комнаты выглянула тёща и сразу же исчезла.
– Я… Где Ирина? – попытался я остановить атаку, но он меня не слушал.
– А эта дурища ещё сомневалась, выходить ей за Тимура или нет! Любит она, видите ли! Кого тут можно любить?! И прекрати называть мою дочь Ириной, она – Екатерина! Мы её так назвали, и не тебе сокращать её имя! Пошёл вон! Они уехали!
– Куда? Ко мне?..
– В Болгарию! С Тимуром, в свадебное путешествие! И Сережу с собой взяли! Иди вон и не приходи больше! – тесть вытолкнул меня на лестницу и захлопнул дверь.
Лестница захохотала во весь голос, трясясь истертыми ступенями, и мне еле-еле удалось спуститься по ней во двор. Там надо мной хохотали деревья и скамейки, заходились в пароксизме детские качели, а песочница швырялась снежками из мокрого ледяного снега… Я поспешил на улицу.
…В кафе меня сначала не хотели пускать. Видимо, приняли за бомжа из-за прилипших к плащу комков песка и стоптанных, полуразвалившихся туфель. Но потом гардеробщица сжалилась и согласилась вызвать из зала Катеньку. Я остался стоять в вестибюле, ожидая её и стараясь притом не смотреть в зеркало.
Через минуту ко мне вышла Катенька. Чужая Катенька. Она внимательно посмотрела на меня и спросила:
– Вы ко мне?
– Это я, Катенька… – устало, через силу, сказал я. Сумрак тревоги уже проник в мою душу.
– Мы знакомы? – спросила она вежливо.
– Да, знакомы… Чуть-чуть. Я – Владимир.
– Какой Владимир? – она не притворялась, это было видно.
– Из Германии. Мы с вами переписывались. Помните, я просил у вас адрес? Я уезжал туда на службу…