Катенька взяла чайник и вышла на кухню. Я огляделся. В этой комнате я был впервые, впервые я был с Катенькой и, наверное поэтому, чувствовал себя стесненно, хотя действие спиртного ощущалось в полной мере. Я сидел на стуле, бессознательно поглаживая скатерть, ощущая пальцами лёгкую шероховатость шитья, разглядывая фотографии на стенах и корешки книг на полке, я вспоминал прошедший вечер и видел перед собой Катенькино лицо. Я оживлял в памяти каждую черточку этого лица и каждый нюанс этой улыбки, я видел её в объёмной реальности, чувствовал запах её кожи, слышал её голос.
И я понял, что сегодня ни в коем случае действие не будет разворачиваться по надоевшему сценарию. Я не останусь в этой комнате, даже если меня будут насильно оставлять здесь. Слишком чиста была Катенька, слишком ясной была её улыбка… Может быть, именно поэтому Катенька до сих пор была одна.
О чем мы говорили тогда? Не знаю… обо всем. Мы проговорили всю ночь, и я уже предвижу улыбки скептиков, уверенных в том, что так быть не может. Тем не менее, это было…
А потом? Потом мы как-то тихо сошлись, я практически совсем перебрался в её комнату. Именно тихо, без бесконечных гуляний по городу, стояний в подъездах, записок и прочей атрибутики молодежной игры в любовь.
И вот уже месяц я смотрю по утрам на милое Катенькино лицо и целую по ночам её тело, уже месяц мы живём какой-то размеренной супружеской жизнью, и иногда я сам себе удивляюсь, потому что очень уж это не вяжется с общепринятыми представлениями о развитии отношений между полами. Но мне тихо, хорошо и спокойно. У меня есть всё, что я только могу себе пожелать. Не знаю, что думает обо всём этом Катенька, но мне кажется, что ей это нравится так же, как и мне. Хотя, кто знает… Но уж во всяком случае, есть одна сторона нашей жизни, в которой я уверен, что называется, на все сто…
– Володенька, пора.
Я смотрю на часы. Шесть тридцать. Действительно, пора. Пора туда, за реку, в бывшее графское имение, ныне ставшее приютом для всех душевнобольных области, государством в государстве. Ну что ж, встаём из-за стола…
***
Сон мой длинен и дивен. Часто он становится кошмарным, но я уже давно привык к кошмарам, я не реагирую на них. Тем более, что Они тоже знают про эти кошмары и научились быстро и почти безболезненно бороться с ними. Хотя, в общем-то, какому какое дело до моей задницы, которая уже давно напоминает негатив с изображением звёздного неба в ясную ночь? И каждая звездочка – знак победы над очередным кошмаром, знак торжества советской медицины, знак возвращения затуманенного разума из мрачных глубин подсознания. Но где они, границы этого тумана, и кто вообще может провести здесь границу между "туманно" и "ясно"? Уверены ли Они в своей нормальности, а если да, то не является ли это тупой ограниченностью смертельно раненого носорога? Да, я вижу всё немного по-другому, я смотрю на звёзды, будучи уверенным в том, что совершенно точно знаю все законы мироздания, и чья вина в том, что мои представления отличны от Их? Ведь, как ни крути, но кто-то должен был бросить семя в урну, наполненную пеплом, и сияющий всеми красками цветок должен был вырасти на экскрементах цивилизации. И Она, по всем законам логики, рано или поздно должна была оторваться от национальных роз, продающихся по ценам проституток на пропахшем гнилью колхозном рынке, для того, чтобы подойти к цветку, постичь его красоту, плениться его ароматом… Мы слишком часто проходим мимо. Нас, Проходящих Мимо, очень много. И мы считаем себя правыми – ведь очень силён в нас тезис "меньшинство подчиняется большинству". А в большинстве и прожить легче, и совесть грызёт гораздо меньше – стая покрывает всё. Именно отсюда, наверное, такое отношение к тем, кто выпадает из большинства – смесь страха, сострадания и ненависти. Они смотрят на нас так, как смотрели бы на полураздавленного гигантского варана, волочащего по песку вываливающиеся кишки… И нам не остаётся ничего, кроме смирения – законы стаи суровы и беспощадны.
Сон мой длинен и дивен. Я смотрю в глубокое осеннее небо, я читаю на плотном свинце облаков письмена, начертанные кем-то очень давно, я вижу картины, начертанные вечным художником на смятом холсте Земли. Чудесные цветы распускаются по всем углам холста, иногда они приобретают кроваво-красный оттенок, и холст начинает пахнуть порохом, иногда наоборот, становятся небесно-голубыми, и чарующие ароматы струятся над изрезанным лоном Матери. Я смотрю вдаль и вижу метастазы огромных городов, исходящие зловонными грязно-серыми миазмами. Я заглядываю внутрь, я вижу Его и Её, кружащихся в древнем танце, исполняющих с максимальным старанием сложные па, придуманные вечным хореографом. Может быть, это действительно что-то вечно юное, неувядающее, может быть, нечто иное, инстинкт, пахнущий кислым. "Но любовь – какое слово…"
***
Серым ноябрьским утром бывшее имение графа Орлова встречало гостей. К этим гостям здесь все привыкли, их не боялись, к ним не проявляли недобрых чувств. Студенты всегда были слегка напуганы первым визитом в желтый дом, они были уважительны в общении с Жителями, у них были сигареты, и они щедро раздавали Жителям этот предмет вечного дефицита. С ними можно было запросто поговорить, их можно было попросить о каких-то мелких одолжениях. Гостей встречали с тихой радостью.
И я выхожу из старого, пропахшего бензином, морщинистого ада институтского автобуса и галантно подаю руку Катеньке – её немного укачало. И чёрная резина на истертых ступенях напоминает сбившиеся в кучу нотные станы, да и как оно может быть иначе здесь, в этом гетто, где смешиваются, сливаются воедино для того, чтобы приобрести некую странную, невыразимую окраску все существующие в мире понятия, где добро выворачивается наизнанку, а зло становится самым желанным качеством, где вечный круг дао теряет кристальную контрастность и сливается с сегодняшним небом. Вот только нот нет на этих нотоносцах. То ли забыли написать, то ли стёрлись они от бесконечных подошв. Но дело не в нотах, музыка живёт, её создают здесь, импровизируя, силой неимоверных характеров, мощью образов, рождающихся в необычных нейронных треках, и смело меняются тональности, и натягиваются сильными сухожилиями струны для того, чтобы бросить в вечность могучий кластерный аккорд и повиснуть, обмякнув, на телеграфных столбах под затухающие в пространстве звуки…
***
И я вновь представляюсь себе Алисой в Зазеркалье, я никак не могу постичь улыбку, предвещающую появление комнатного тигра, и карточные короли кажутся мне реальными в своей объёмности, и я постепенно привыкаю к негативному отображению реальности за сетчатым забором, отделяющим желтый мир Зазеркалья от обрыдлого царства штампов и критериев, оценочных вариантов и строго распланированного бюджета.
…Сердце напрягается и вместо полного выдоха делает полный вдох. Удивлённо трещат створки клапанов, приступая к небывалой работе… Я провожу рукой по волосам, сооружая в гениальном откровении новую причёску, я ощущаю расширение пор во всем теле, атавистические запахи окружают меня плотной толпой, древние законы обретают плоть, чёрной грязью скапливается под ногтями прошлое… "Но любовь – какое слово…"
***
Знакомство случилось тривиальным. Церемония представления, пристальные взгляды с обеих сторон, краткий экскурс в историю, и наконец самое интересное – поворот ключа в массивной двери, лёгкое преподавательское "Ну, вы пока здесь без меня побеседуйте", щелчок закрываемого замка, и вот мы один на один с тридцатью мирами, каждый из которых отличен от другого, не согласуется с соседним и ни за что не хочет сближаться с ним.
И как быть со знаменитым Cogito ergo sum35, если ergo распалось на составляющие, и они рассыпались по свету мириадами песчинок of stardust36, как соединить воедино два берега реки жизни, не зная, куда она течёт, эта река, как найти те причинно-следственные связи, на которых построена и стоит уже тысячи лет огромная пирамида узаконенной сотнями институтов жизни. Впрочем, кому дано понять, сколько связей необходимо для того, чтобы гордо переваривать белки, жиры и углеводы? И если действительно верно то, что мы называем жизнью, и если действительно прекрасно то, что мы называем шедеврами, то как быть с тем изъеденным паршой яблоком, не выдержавшим своей собственной гнили и упавшим на тщательно уложенный парик сэра Исаака и тем самым давшим ему повод перейти от примитивной механики к одному из основополагающих законов бытия? Всякое действие рождает противодействие, удары чекана по аверсу выбивают узор на реверсе. И если есть Зеркало, то просто обязано быть Зазеркалье. Вот, где зарыта собака.
А "скорбные душою" уже обступили нас тесным кольцом, по-детски наивно трогают полы белых халатов, просят поделиться тапочками, рассказывают о виденных ими катаклизмах и о секретных предписаниях внеземных сил, согласно которым они и живут здесь, и тянут на себе катастрофически тяжёлый груз секретной миссии. Их не надо ни о чем расспрашивать, они расскажут всё сами. Вот только Капсула немного агрессивен, да стоит у окна мужчина, отвернувшись, смотрит вдаль и прижимает к груди засаленную тетрадь в чёрном переплете из искусственной кожи.
Катенька тоже смотрит на него, не принимая участия в общей беседе. Мы стоим рядом, смотрим на него, а он не обращает на нас никакого внимания. Что привлекает нас к нему? Что заставляет забыть обо всем? Мы смотрим на него, смотрим молча, до самого окончания визита, до прихода преподавателя. Нас ведут в учебную комнату и предлагают поделиться впечатлениями. Впечатлений, естественно, масса. Все наперебой делятся увиденным и услышанным, спрашивают о диагнозах и просят посмотреть истории болезней, а преподаватель, с терпеливой усмешкой и комментариями по ходу разговора, делится знаниями. И, уже в самом конце, когда ажиотаж постепенно начинает спадать, раздаётся голос Катеньки.
– Скажите, а что это за больной стоит всё время у окна?
– А-а-а, это один из интересных больных. Я, правда, не могу вам сказать, при каких обстоятельствах он сюда поступил, это было ещё до меня, – я здесь четвёртый год, – да и в общем-то, никто уже не помнит… А интересен он тем, что за всё время нахождения здесь, в клинике, он не произнес ни слова. При обследовании никаких органических нарушений выявлено не было. Речь и слух у него в норме. Попробуйте, может быть, вам удастся его разговорить, хотя до вас уже многие пробовали, и безрезультатно.
– А почему же ему поставили диагноз шизофрении?
– Ну… – преподаватель замялся. – Я не знаю, на основании чего, обследовали его ещё до меня… Видимо, на основании тестирования… других объективных методов…
– Юрий Николаевич, а можно посмотреть его историю болезни? – спросил я.
– Я постараюсь показать её вам. Дело в том, что истории болезней всех больных, находящихся здесь в течение долгого времени, находятся у главврача. Мы заполняем дневники и подшиваем их к историям там же, в его кабинете. Да, друзья мои, наш сегодняшний день подходит к концу. Завтра я буду спрашивать у вас главы "История психиатрии", "Методы оценки психического состояния" и… ну, скажем, "Сумеречное состояние сознания". Автобус сейчас подадут, предлагаю вам подождать его на улице. Всего доброго, до завтра…
***
Разум спал. Время от времени в вечной темноте туманными сполохами возникали неясные обрывочные видения, но разум спал и не мог осознать и оценить того, что он видел. Чья-то речь слышалась в мозгу, но он забыл все слова, и они его не трогали. Единственным, что он мог различить в темноте, был унылый пейзаж серой пустыни под фиолетовым небом. Да иногда слышался голос, от которого хотелось плакать чистыми, светлыми слезами (если он помнил, что такое плакать), плакать и улыбаться. Мышцы, иссохшие от долгой неподвижности, пытались сложить древнюю комбинацию – лицо сморщивалось в диковинной гримасе, из глаз выкатывались слёзы, текли по иссиня-бледным щекам, но он забыл, что такое слезы, и это совершенно не волновало его.
Он не знал, что такое волнение. Он стоял (сидел, лежал), прижимая к груди чёрную тетрадь, не зная, зачем она ему, но инстинктивно веря в то, что она нужна, в то, что так и должно быть. Разум спал. Кто знает, был ли этот сон вечным, было ли это сном вообще, или это можно назвать смертью, хотя слова и не важны, важно, что мы подразумеваем под смертью, death, mort, exitus letalis… Слова не важны для него, он отвык от них, разум отбросил их за ненадобностью. Слов не было, не было и поступков, в их привычном смысле, была только серая пустыня под фиолетовым небом, и неизвестно, что было более реальным – пустыня или стальные решетки на окнах, фиолетовое небо или спертый воздух психиатрической палаты… Разум спал…