Вдруг увидел я какое-то отверстие в этой коже, оно было прикрыто медленно колыхавшимися серо-фиолетовыми лепестками плоти.
– Natus est terra! – произнёс у меня над ухом мелодичный женский голос и повторил, уже на германском. – Земля рождается.
Я продолжал смотреть, и увидел, как из прикрытого лепестками плоти отверстия медленно выплывает шар, вращающийся вокруг своей оси. Он был удивительно красив, он переливался всеми оттенками синего, от нежно-голубого, почти белого, до тёмного, приближавшегося к чёрному. Органы и свирели пели тихо и нежно, и шар всё вращался и вращался, и я продолжал смотреть на него, пока не проснулся…
Я встал от сна на рассвете, чувствуя себя бодрым, отдохнувшим и полным сил. Видимо, благодать Божья, осеняющая собою замок его Высокопреосвященства, оказала на меня такое целительное действие. Мне надлежало идти в церковь, где уже шла полунощница, дабы святостью соборной молитвы возгреть в себе так необходимый мне сейчас молитвенный дух. К счастью, я примерно представлял себе дорогу, Рупертус вчера рассказывал мне о ней достаточно подробно. И я пошёл по коридорам замка к выходу, дабы выйти к церкви, которая была в центре двора.
В коридорах было ещё совсем темно, и видимо, я заблудился, свернув не туда. Во всяком случае, за дверью, которую я толкнул, оказалась не лестница, а одна из комнат. В комнате, тускло освещённой светом свечи, были двое – мужчина и женщина. Я уже было хотел спросить у них дорогу, но в этот момент пламя свечи дрогнуло, осветив их лица, и я узнал их. Это были Рупертус и Катарина. И они ссорились. Они были настолько поглощены ссорой, что не заметили, как я вошёл.
Я был в растерянности. Мне совсем не хотелось становиться свидетелем чужого разговора, тем более, что я сразу уяснил себе, что разговор этот носил весьма частный характер. Более того, я сразу понял, что эти двое находились между собой в преступной интимной связи, а я, будучи человеком верующим, да к тому же, достаточно щепетильным в этих вопросах, так уж я воспитан, всегда старался держаться подальше от чужих секретов, особенно любовных.
Но положение моё сейчас было двойственным, и двойственность эта усиливалась с каждой секундой. Мало того, что Рупертус и Катарина были, по сути, единственными, кого я знал в этом замке, Рупертус завоевал мою симпатию во время нашего с ним вечернего общения, а Катарина привлекала меня, как может привлекать мужчину юная прелестница. И мне совершенно не хотелось терять их хорошее ко мне расположение своим присутствием при этом интимном разговоре. Но момент был упущен, нужно было заявить о своём присутствии сразу, а у меня это не получилось. Так что я счёл за благо притаиться за тяжёлым бархатным занавесом, прикрывавшим дверь, ввиду того, что ночи ещё были холодными, ибо видел для себя гораздо больше пользы в присутствии при чужом разговоре, оставаясь незамеченным, нежели в раскрытии своего инкогнито.
Разговор тем временем всё больше приобретал черты ссоры. Прислушиваясь к нему, я сделал для себя открытие – оказывается, между ними не было греховной связи. Может быть, Катарина и позволила парню несколько больше, чем того требовала строгая мораль, но всё пока что было в пределах допустимого. И это пробуждало в Рупертусе охотничий инстинкт. Ведь доподлинно известно, что ничто так не разжигает аппетит, как каждодневное лицезрение объекта страсти вкупе с запретом на известные действия. Содрогания возбужденной плоти способны бывают довести такового человека буквально до помрачения рассудка, в коем, как мне кажется, он и пребывал в тот момент. Иначе, чем объяснить его крайнюю нервозность и раздражённость?
В их взаимных препирательствах тем временем наступил перелом. Теперь наступала Катарина. Она обвиняла Рупертуса в том, что он, обещая на ней жениться, стремился получить всё желаемое прямо сейчас, не задумываясь ни о её девичьей чести, ни о грехе, в который он ввергал её, будучи сам полностью порабощённым им. В какой-то момент Катарина начала грозить влюблённому послушнику тем, что всё расскажет Архиепископу. Это произвело потрясающий эффект. Рупертус задрожал, как осиновый лист, побледнел и покрылся потом. Видимо, его Высокопреосвященства он всё же боялся гораздо больше геенны огненной. Несчастный повеса бросился на колени, умоляя Катарину пощадить его и не предавать гласности столь неподобающее для прислужника Архиепископа поведение. Катарина же, наслаждаясь своим триумфом, лишь хохотала над неудавшимся любовником и подливала масла в огонь, измысливая всё новые способы наказания.
Стоя в своём убежище, я с сомнением качал головой. Понятно было, что Рупертус изначально не собирался жениться на бедной служанке. С какой бы стати отпрыск знатного рода женился на простолюдинке? А в том, что Рупертус принадлежит к дворянскому сословию, я был уверен. В услужение к Архиепископу мог попасть только дворянин. Стало быть, он просто хотел развлечься со служанкой, и, видимо, слишком увлёкся, дав и девушке увлечься собой. И теперь, скорее всего, его ждал скандал, а в худшем случае – позорное удаление из Архиепископского окружения.
Рупертус продолжал умолять Катарину не выдавать его Архиепископу, и постепенно девушка смягчилась, однако продолжала со слезами отстаивать свою девическую честь. Рупертус успокаивал её, называя самыми нежными именами и с жаром шепча ей о своей любви и преданности. Не знаю, как Катарина, я же не верил ни его словам, ни ласковым интонациям. Предчувствие чего-то плохого, и вместе с тем неотвратимого сжало мне сердце так, что стало трудно дышать. Я осторожно выглянул из-за портьеры, чтобы не только слышать, но и видеть происходящее.
Не умолкая, послушник подошёл к столу и налил в кубок вина. Я подумал, что он решил таким образом подкрепить свои силы, но вдруг заметил, что парень, старательно закрываясь от Катарины спиной, как-то странно поглаживает правой рукой левую, на пальце которой красовался массивный перстень. Этот его жест удивил меня, я никак не мог подыскать ему объяснение. Рупертус тем временем отошёл от стола и протянул кубок с вином Катарине.
Страшная догадка пронзила меня. Подлый дворянский перстень, наполненный ядовитым порошком, из тех, с которыми не расставались правители, дабы всегда иметь возможность расправиться с теми, кто начинал им мешать!
С криком "Не пей!" я выскочил из своего укрытия, но было уже поздно. Катарина выпила вино. Яд был хорош. Буквально сразу девушка выронила кубок и начала падать на спину. Она заваливалась назад медленно и плавно, но отчего-то в моих глазах это её предсмертное движение расслоилось, распалось на несколько картинок, и картинки эти навсегда врезались мне в память. Вот она чуть качнулась назад, вот попыталась поднести к лицу немеющие руки, а угол наклона увеличился, а вот уже она падает, и лицо её, помертвевшее и бесчувственное, со скорбно сведёнными бровями и закрытыми глазами, запрокинуто вверх, туда, где ждёт её, предательски убитую юным сластолюбцем, Сладчайший Господь наш Иисус…
Катарина не упала на пол, я успел подхватить невесомое тело. "Что ты наделал, подлец!" – вскричал я, обращаясь к послушнику. Он, пятясь назад, посмотрел на меня безумными глазами, силясь вымолвить какие-то слова, видимо, в своё оправдание, но в этот момент нога его зацепилась за что-то на полу, и он с размаху налетел спиной на витражное окно. От удара окно распахнулось, и это решило судьбу убийцы – он вылетел в окно. В этот момент зазвонил колокол, очевидно, закончилась полунощница. Я осторожно опустил девичье тело на пол и подбежал к окну. Тело Рупертуса неподвижно лежало под раскрытым окном, конечности были неестественно вывернуты, кровь из разбитой головы медленно растекалась по булыжникам. Во дворе замка не было ни души, никто ничего не видел. Я вышел из комнаты, волею судеб ставшей местом страшного преступления, плотно прикрыл дверь и со всех ног помчался в покои его Высокопреосвященства.
Архиепископ уже не спал, впрочем, я и раньше слышал, что он всегда встаёт затемно. Вбежав в его молельню, я преклонил колени и сдавленным от бега шепотом рассказал ему обо всём. Выслушав мой рассказ, он посетовал на то, что плотник не послушал его и не стал делать оконные рамы открывающимися внутрь, затем позвонил в маленький колокольчик и что-то тихо прошептал вошедшему в молельню слуге. Тот бегом удалился.
Владыка подошёл ко мне и заговорил со мной тихо, но твёрдо. Его Высокопреосвященство был искусен в риторике. Ласково, необычайно точно подобранными словами, он кратко, но ёмко убедил меня в том, что, сделав случившееся достоянием гласности, мы, с одной стороны, ничем не поможем юным покойникам, но с другой стороны сотворим много вреда как его новой резиденции, так и ему самому, да и молодым людям, дав народу повод для многих сплетен. Мне ничего не оставалось, как согласиться с ним.
Мы подошли к аналою, на котором лежало Святое Евангелие, и я, коснувшись его кончиками пальцев, принёс клятву в том, что сохраню всё случившееся в тайне, никому и никогда не рассказав об этом.
Смерть Рупертуса объявили результатом несчастного случая, а тело Катарины исчезло из замка без следа. Родители бедной девушки, как я слышал, пытались её разыскивать, но им ничего не удалось узнать.
После случившегося работать в замке мне было очень трудно, да и Владыку моё присутствие, судя по всему, тяготило. Поэтому от идеи написать Заальскую Мадонну было решено отказаться, и я, наскоро написав несколько полотен для замка, получил расчёт от его Высокопреосвященства и уехал из города Пяти Башен, благо, слухи обо мне распространились уже широко, и в заказах недостатка не было.
Несколько лет после этого я путешествовал по замкам и монастырям, украшая их и живописью, и плодами инженерной мысли. Слава обо мне двигалась впереди меня, и всё бы хорошо, но я никак не мог забыть страшного происшествия, случившегося в замке Моритцбург ранним весенним утром на Страстной седмице 1506 года.
Более всего меня тяготила данная мною клятва. Дав её, я сам стал соучастником греха, обелив преступника и скрыв его преступление. Мне были хорошо понятны мотивы его Высокопреосвященства, я в тот момент духовно являлся его послушником, и, строго говоря, грех этот лежал, скорее, не на мне, а на нём, но что я мог сделать со своей совестью, каким образом мог заглушить её неумолкающий голос? Я ведь даже не мог рассказать это на исповеди, и от этого каждый раз, подходя ко Святому Причастию, чувствовал себя грешнейшим из всех людей. Сознание того, что я причащаюсь Святого Тела Иисусова себе во осуждение, лишало меня сна и покоя. И, несмотря на данное Владыке обещание вернуться позже, чтобы закончить работу, для которой я и был приглашён к нему, я никогда даже не приближался к Городу Пяти Башен. Какая-то смесь страха и отвращения мешала мне войти в этот город солеваров.
Некое успокоение приносило мне чтение трудов святой Хильдегарды. Каждый день я старался приобщаться её мудрости, каждую ночь, лёжа без сна, я молитвенно обращался к ней, прося помощи и наставлений.
И вот, однажды ночью, уже под утро забывшись сном после бесконечных укоров совести и слёз, вызванных безысходностью моего положения, я вновь увидел тот самый сон, который снился мне в замке Моритцбург. Только на этот раз он был длиннее, ибо имел продолжение. Во второй его части я увидел алтарную композицию с Распятием в центре, увидел и вторую развёртку алтаря, изображавшую радость небесных сил бесплотных по поводу Рождества Спасителя. Я увидел этот алтарь полностью и, одновременно с этим, каждую его мельчайшую деталь, каждый мазок кисти, увидел и понял рецептуру красок и лаков, расположение цветов согласно цветовому кругу, о котором, к слову, никто и сейчас не имеет никакого понятия. И ласковый голос святой матери Хильдегарды произнёс: "Tempora mutantur26. Уже скоро".
Но более всего поразило меня в этом сне то, что на первой развёртке алтаря я вновь увидел ту, образ которой так старался забыть все эти годы. Я увидел Катарину. У Пресвятой Девы Марии в сцене Распятия, поддерживаемой любимым учеником Господа Иоанном Богословом, было лицо Катарины. Сам апостол Иоанн тоже показался мне знакомым, но смутно.
И, будучи уже на границе сна и яви, я вновь услышал голос святой Хильдегарды: "Так искупишь свой грех перед Господом!"
Доказательством того, что сон был пророческим, явилось полученное утром письмо из Изенгейма с приглашением расписать алтарь для монастыря антонитов. Его привёз пожилой худощавый монах, пропахший какими-то травами, и это я тоже счёл небесным приветом от своей святой покровительницы. Брат Павел оказался лекарем и травником. Таких, как он, в монастыре было большинство. Он вызвался подождать меня, пока я буду собираться, и сопроводить затем в монастырь, дабы я не тратил время на поиски дороги.
Ему не нужно было меня уговаривать, я с радостью согласился и на предложение расписать алтарь, и на совместное путешествие. Да и могло ли быть иначе, ведь я наконец-то почувствовал близкое освобождение от греховного груза, бременем лежащего на моих плечах в течение последних лет!
В то недолгое время, которое понадобилось мне для того, чтобы собрать пожитки и всё необходимое для работы, брат Павел, сидя в уголке, сосредоточенно читал "Liber compositae medicinae27", извлечённую им из дорожной сумы. И это тоже я счёл для себя добрым знаком.
Не буду утомлять читателя описанием нашего пути в Изенгейм и моей жизни там. Скажу лишь, что за эти четыре года я увидел много страданий и познал самую глубину человеческого счастья. Страданием монастырь антонитов был буквально переполнен – ведь сюда собирались отовсюду больные чумой, антониевым огнём и другими недугами. Братия монастыря принимала их всех, и каждому старалась доставить облегчение. Их трудами и молитвенной помощью святого Антония большинство болящих выздоравливало и отправлялось восвояси, славя Бога.