– Видимо, путь твой был неблизким. Откуда же ты пришёл? – спросила она, оглядывая меня.
– Из Баварии, из Ашаффенбурга.
– То есть, ты баварец? А по говору не скажешь.
– Да, красавица, я родом из Вюрцбурга. Просто я много путешествовал, вот говор мой и изменился. А не скажешь ли ты, как мне найти замок Моритцбург?
– Конечно, скажу, я ведь там в услужении. А тебе зачем? – она с интересом посмотрела на меня.
– Ваш архиепископ пригласил меня расписать свои покои. И, заодно, новый кафедральный собор.
– Так ты художник? – с улыбкой спросила девица. – И мой портрет написать можешь? Или я недостаточно красива?
– Вообще-то, я водяных дел мастер, но и талантом к рисованию наградил меня Господь.
– Видно, Господь не поскупился на талант для тебя, иначе вряд ли бы тебя сюда пригласили из самой Баварии!
– Об этом судить не мне, – пожал я плечами. – Пригласили, вот я и пришёл. А ты действительно красавица, не сомневайся.
– Так напишешь мой портрет? – она снова стрельнула глазками.
– Отчего же? Напишу. Я здесь долго пробуду. Так где замок?
– Идём, я провожу тебя.
– Я бы хотел помолиться, прежде чем идти в замок.
– Похвальное желание, – сказала она серьёзно. – Тогда смотри, вон он, за рекой, видишь?
Я посмотрел вправо, туда, куда она показала, и в самом деле увидел башни нового замка.
– А старая монастырская кирха… то есть, новый кафедральный собор, вон там! – и она показала в другую сторону, где, буквально в двух шагах от Мариенкирхе, возвышалась массивная церковь.
– Ну, тогда до встречи, добрый человек! Увидимся в замке! – и она со смехом побежала прочь.
– Как зовут тебя, девушка? – крикнул я ей вслед.
– Катарина! Катарина Кох! Спросишь меня, тебе каждый скажет! – и она, хохоча так беззаботно и звонко, как смеются только счастливые своей молодостью и красотой юные девы, скрылась за поворотом.
А я, посмотрев ей вслед, вошёл в храм и опустился на колени, шепча про себя "Dominus est pastor meus25" и ощущая у себя на голове тёплую руку святой Хильдегарды, игуменьи Бингенской.
Помолившись, я отправился в замок Моритцбург, где сразу был проведён в покои его Высокопреосвященства, который, как оказалось, ожидал меня уже более двух недель и даже собирался выслать на мои поиски отряд воинов.
Попеняв мне ласково и выслушав от меня аргументы, объясняющие мою задержку, архиепископ завёл речь о насущных делах, кратко описав, что бы он хотел видеть в соборе и в своих покоях, и даже сделав по ходу беседы несколько эскизов пером, демонстрируя при этом уверенность своей руки и хорошее владение перспективой.
Основной работой, призванной стать центром композиции, его Высокопреосвященство видел образ Богоматери, который он хотел назвать Заальская Мадонна, в честь того, что Пресвятая Богородица являлась жителям города на берегу реки Заале. Она стояла на золотом шаре и в руках Её был покров, которым Она покрывала всех людей, собравшихся в тот день на берегу.
Я, к слову сказать, об этом случае никогда не слышал и не читал, но счёл за благо промолчать, ибо даже если это являлось фантазией, ничего предосудительного в этом не было. Скорее всего, до архиепископа уже дошли слухи о Штуппахской Мадонне, написанной мною для майнцского епископа, и он захотел иметь у себя нечто подобное.
Таким образом, побеседовав с его Высокопреосвященством, я был препровождён послушником в кухню. Послушник, имя которому было Рупертус, как он сам произносил его на латинский лад, оказался молодым, улыбчивым парнем с хорошими манерами, которые усиливались его отзывчивостью и услужливостью. Он кратко познакомил меня с устройством замка и принятыми в нём порядками и, вручив попечению кухарки, тотчас же удалился. В кухне, во время, надо сказать, весьма обильной трапезы, которой я немало обрадовался, так как был очень голоден с дороги, я вновь увидел Катарину. Она кивнула мне, уже как старому знакомому, и умчалась куда-то с ворохом каких-то тряпок.
Когда я уже заканчивал свою трапезу, пришёл Рупертус и проводил меня в отведённую мне комнату, где я разложил свои вещи и немного посидел за столом, делая наброски, не для работы, впрочем, – над этим ещё предстояло подумать после приличествующей такому важному делу сугубой молитвы, а, скорее, для того, чтобы вернуть руке лёгкость и чувствительность. После этого, опустившись на колени, я усердно помолился святой Хильдегарде, дабы она, известная во всём мире своими талантами, упросила Господа нашего Иисуса Христа даровать мне вдохновение, столь необходимое при такой важной работе.
Члены мои были утомлены долгой дорогой, после сытного ужина я отяжелел, поэтому уснул, едва голова моя коснулась подушки.
Сон, приснившийся мне в ту ночь, был дивен и странен. Виделось мне поначалу тёмно-синее ночное небо, усыпанное яркими, светло-зелёными звёздами, коих было великое множество. Я же как бы висел в пространстве, под ногами моими не было ни земли, ни какой-либо иной опоры, я со всех сторон был окружён небом, я был препоясан им, туго, но нежно, как ребёнок, спелёнутый любящей матерью.
Внезапно я стал удаляться от звёзд. Их становилось всё больше, они слегка дрожали перед моим взором, и небесная музыка звучала у меня в ушах, наполняя восторгом и благоговением. Постепенно я удалился настолько, что звёзд стало уже не разобрать. Передо мной была светло-зелёная стена, поверхность которой напоминала покрытую морщинами кожу, местами неровную, местами собранную в складки, местами, наоборот, туго натянутую. Стена эта слегка колыхалась, она была живой. Меня медленно влекло вдоль неё, справа налево, и сияющий свежестью непонятный пейзаж проплывал перед моими глазами.