– Проголодался, брат-солдат? – спросил Роланд, заметив моё пробуждение.
– Не то слово! – согласился я.
Роланд порылся под столиком и извлёк оттуда никелированную бутербродницу с логотипом компании и такой же термос. Я, не веря своему счастью, открыл сокровищницу. Там лежали два бутерброда – тоненькие кусочки черного хлеба, покрытые полупрозрачными лепестками салями. В термосе был крепкий горячий кофе без сахара и сливок – то, что я люблю.
– Будешь? – забывшись, предложил я Роланду.
– Нет! – засмеялся тот. – Резчик по дереву, понимаешь, забыл мне сделать пищеварительный тракт.
– А как же… Ну, там, с философом… – замялся я, подбирая слова.
– Так там мы водку пили! А с водкой что хочешь переварится!
– Как же оно переварится? Ведь желудка–то нет! – недоуменно сказал я.
– Запомни: "И вино веселит сердце человека"! Так в Библии написано. При чем здесь желудок? Или ты считаешь, у меня нет сердца? Это после всего, что я для тебя сделал? – Роланд строго посмотрел на меня.
Мне оставалось только молча жевать. Да, ещё пить кофе. Тот, который я люблю.
На одной из маленьких станций воин неожиданно вскочил со своего диванчика.
– Скоро Варшава. Надо выходить сейчас, а то там на вокзале ваши патрули кишат. Нам это не нужно. Пошли.
И вышел из купе. Я торопливо последовал за ним. На перроне снова никого не было, и мы, никем не замеченные, быстро прошли в его дальний конец и скоро углубились в лес.
И вот теперь мы лежали в капонире, греясь от костра, разведённого Роландом, и вели неспешную беседу.
– Почему именно на запад? – лениво спросил я.
– Там, на западе, милях в четырехста от Галле, есть городок со странным названием Кольмар. В музее этого городка выставлен удивительный шедевр. А создал его один мой знакомый. Хороший знакомый, – ответил Роланд.
– Типа философа Вовки?
– Нет. Тот, в отличие от Вовки, умел не только языком работать. Руки у него были просто золотые. И взгляд замечательно острый, – Роланд не заметил, или не захотел замечать, моего сарказма.
– А почему "был"? – поинтересовался я. Честно говоря, меня мало занимали воспоминания моего попутчика. Мы подбирались всё ближе к границе, и мои мысли, понятное дело, были заняты размышлениями о том запутанном положении, в котором я оказался.
– А он жил на рубеже XV–XVI веков, – пояснил Роланд обыденным тоном.
– Черт! Я всё время забываю о твоём возрасте! – воскликнул я.
Впрочем, забыть было немудрено. Несмотря на свой весьма почтенный возраст и… скажем, деревянное естество, воин был живее всех живых. Вчера, например, он привёл меня сюда, в этот капонир, быстренько соорудил ложе из веток, развёл костёр и удалился со словами: "Ну, ты тут отдыхай, а я побегу, посмотрю, как тут что…" Вернулся он рано утром, довольный, как кот, притащив целый мешок самой разнообразной еды и кувшин с домашним пивом.
– Ешь! – сказал он, развалившись на импровизированном ложе, и, пока я расправлялся с пищевыми трофеями, бархатным голосом расписывал мне достоинства любвеобильных полек и их трепетное отношение к герою, то есть, к нему.
– Они, понимаешь, какие-то… ненасытные… оголодавшие какие-то. Я их пятерых за ночь обошёл. И везде, в каждой койке, одно и то же! Как будто в последний раз… я сначала подумал, что они такие развращенные, потом – что у них какая-то эпидемия нимфомании, а потом понял. Мужиков у них нормальных нет. Те, что есть, пьют. А какой с пьяного толк? Так… поерзал чуть-чуть, и всё. А баба только во вкус вошла. А он уже храпит. А бабе что делать? Подушку кусать, да на Луну выть от тоски бабьей.
– Ну, ты их порадовал? – поинтересовался я.
– Думаю, что даже осчастливил, – скромно признал Роланд.
– И что, они ничего не заметили?
– Чего не заметили? – не понял солдат.
– Ну, твоей деревянности. – невинным тоном уточнил я.
– А-а-а, ты об этом! – засмеялся воин. – Не-е, никто ничего не заметил. Да им, вообще-то, только одна часть моего тела интересна была. А ей как раз деревянность только на пользу!