— Ну, это все в Его руках, — поднимает глаза Дмитрий, — но если непредвиденное что, тогда и действовать по обстоятельствам придется, а пока (он что-то вспомнил, хохотнул)... Как отец Ипат сказал, мы люди простые, деревенские, нам в княжьи премудрости не стоит лезть... Поживем у деда, обустроимся, к семейной жизни попривыкнем... Да, Любань?
— Да, Митя.
— Вот. А там видно будет. — Дмитрий берет кувшин и наливает отцу полную чару, давая понять, что разговор окончен.
Кориат понимает, и у него гора с плеч — все серьезные проблемы решены.
— Ну, нет — так нет, — он отпивает порядочно из кружки, смотрит на боярыню, которая сразу надменно отворачивается и начинает поправлять что-то у себя на платье. Разухабистое, озорное настроение возвращается к нему. — Но в деревне сидеть я тебе долго не дам все равно. Через месяц у меня посольство в Орден. Поедешь со мной. Пора тебе княжьими делами заниматься, а не только по лесу шастать, да мечом махать. Пора узнавать врагов и друзей, чем они дышат, как живут.
— Я готов, — просто откликается Дмитрий.
— Вот и хорошо, — усмехается Кориат и, приподняв чару, чуть повышает голос. — Эй, боярыня Анна, что ж ты меня с мужем все никак не познакомишь? Где он? — Красавица вспыхивает, молча показывает на сидящего рядом высокого, красивого, богато разодетого парня. Тот смотрит перед собой слишком сосредоточенно, изредка крепко жмурит глаза, словно выдавливает из них что-то, и чуть встряхивает головой.
Кориат встает и идет к ним.
— Через месяц? — Люба трогает Дмитрия за локоть.
— Раз говорит, значит, через месяц.
— А я как же? — Люба смотрит растерянно. — Одна что ли останусь? — в словах и голосе требование и упрек.
«Ого! Уже командовать собралась, что ли?» — Дмитрий вспоминает недавнюю философскую беседу свою с отцом Ипатом.
— Не одна. А хозяйкой в доме. Привыкай. Я ведь в себе не волен. То посольство, а то и война...
— Но уж прямо после свадьбы... — Люба опускает голову. Дмитрию становится ее жалко.
— Не печалься, Любань, — он накрывает ее пальцы своими, гладит их, — может, месяц, а может, и три... Мало ли, что может... Но расставаться часто придется, это уж ты знай. И терпи, привыкай...
Она улыбается ему грустно, вроде и слезы блеснули. За столом кто-то увидел, умилился, закричал: «Горько!» Заставили целоваться.
Дмитрий смотрит на жену нежно. Там, в спальне, когда Любаня, несмотря на боль, добралась, наконец, до своего первого истинно женского наслаждения и сполна им насытилась, она долго лежала недвижно, глядя в никуда, прислушиваясь к себе, ловя собственные ощущения, и Дмитрий замолчал, замер, не мешал.
Наконец она заговорила:
— И так вот каждую ночь можно? Да?
— Что, понравилось?
— Ох! Да! Только больно очень сначала.
— Ну, боль пройдет, уже прошла... Ее больше не будет.
— А тебе так же было?
— Наверное, даже лучше...
— Ну, лучше не бывает!
Дмитрий засмеялся, она ожила, повернулась к нему, заулыбалась, но вдруг вскочила на колени, схватила его за плечи, нагнулась, близко заглянула в глаза:
— Ты! А ты! Откуда ты все знаешь, все так умеешь?! Ты что, давно уже этим с кем-то занимаешься, да?
Дмитрий растерялся, забегал глазами, потом засмеялся:
— Люба! Ты что! Грех это! Разве можно?! Что ты говоришь?
— А почему же ты все знаешь?