— Ну, рассказали... Научили... Тебя разве не учили, как надо, что надо делать?
— Да чего там — учили?.. Учили, конечно, говорила мамка Настя, да я все равно половину не поняла. А вот ты... Нне-ет, ты, наверное, грешил, только мне не говоришь...
— Да что ты, как можно? — Дмитрий давит смех, прячет лицо.
Часа два они выясняли, откуда у Дмитрия опыт, пока он не прекратил дискуссию новым кругом наслаждения, после которого Люба, будто сразу позабыла свои подозрения, перешла на другое:
— Митя, а что же мне теперь делать?
— Как — что делать?
— Ну, как себя вести? С отцом, с дедом твоим.
— Да веди, как получится. Ты и так, по-моему, неплохо справляешься.
— Да? А мне все кажется, что я что-то не то делаю. И знакомых никого. Один Михаил... Да и тот... Давно уж я его не видела... Отвыкла...
— А вы что, в Москве подружились?
— Ой! Там мне его Бог послал! Я ведь без матери... Там слова доброго хоть от кого услыхать! У мачехи свои заботы, детей у нее все не было, а челядь фыркает, чтобы перед мачехой выслужиться... А он появился — я свет Божий увидала! Всегда подойдет, обласкает. На колено так передо мной встанет, бывало, и расспрашивает обо всем, и так серьезно, как со взрослой всегда... Ой, я ему до гроба буду благодарна! И замуж вот за тебя позвал... Вижу, жалел он меня очень, понимал, и сейчас... правда, сейчас уж не то... И я выросла, и он...
— Что — он?
— Ну, не так жалеет. Только при встрече... Но ведь теперь так и не надо, да? Я ведь не маленькая, чтоб меня жалеть?..
Дмитрий приглаживает ей локон на виске:
— Теперь я тебя буду жалеть.
— Да, теперь уж ты... Если не ты, то кто ж меня пожалеет? Михаил? Он вон сразу отнять тебя хочет! Отец далеко, не достанешь теперь... Да он и...
Дмитрий все понимает в ее лепете. Как она на него надеется! А действительно, на кого ей еще надеяться? Но он чувствует страх. И за нее, и за себя. Вдруг надежды ее не сбудутся, вдруг он не сможет оградить ее от несчастий? Что тогда? Разве можно разочаровать этого ребенка, так доверчиво тебе открывшегося, допустить, чтобы ему стало плохо! А это теперь только от него зависело.
И сейчас, за столом он вспоминает все это и даже ревниво оглядывается, не собирается ли кто посмеяться или обидеть его жену.
Вот когда родились в Дмитрии забота, чувство ответственности за другого человека. Да, только сейчас! И сейчас только он это осознал.
Уже сколько времени дед внушал ему: когда идешь в бой, ты отвечаешь за тех, кого ведешь! Помни это! На тебе их жизни! Помни!
Он и помнил. И думал об этом серьезно. И старался поступать соответственно. Но внутренне не чувствовал. Не чувствовал — и все! И только сейчас!.. И за это он тоже был ей благодарен!
* * *
Погремев три дня, свадьба стала затихать. Гости наладились разъезжаться. Первыми откланялись московиты. Любарт обратился к хозяйственным делам — осень. Кориата требовал к себе Олгерд — он засобирался в Вильну.
Молодым смертельно надоело изо дня в день трезвыми глазами смотреть на пьяную, жующую, орущую, пьющую, а иногда и блюющую ораву, исполнять бесчисленные обряды, которых было не счесть, и которые надо было выполнять строго по времени: это в первый день, а то непременно во второй, а это в третий и не раньше. Были обряды и для четвертого дня, и для пятого, нашлись бы наверняка и для десятого, но — слава Богу! — на пятый день свадьба кончилась — гости разъехались.
Последним уезжал Кориат. Трезвый, подтянутый, красивый, блестящий, в окружении таких же блестящих, хотя и не таких трезвых дружинников, оставляя в Луцке тьму разбитых женских сердец и пять (или шесть?) грустных, загадочных улыбок, которыми проводили князя подарившие здесь ему себя красавицы, начиная с боярыни Анны и кончая молоденькой грудастой горничной, принесшей в последний вечер в спальню гостя его обязательный квас.
Кориат простился с братом, с Бобром, Дмитрию напомнил, чтобы он готовился к поездке в Орден, что он вызовет его прямо в Вильну, и подошел к Любане.
Все ее обиды на него, вспыхнувшие было в первый день, перегорели. Теперь ока считала, что получила даже больше, чем ожидала. А кто дал ей все это? Да он, опять он, Люба смотрела на него, придумывая на прощание ласковые слова.
Кориат остановился перед ней, улыбнулся и вдруг — хлоп на колено! И взял в руки ее ладошки:
— Ну как, дочка моя?! Лапа моя! Все ли хорошо? Хорошего ли мужа я тебе сосватал?
У Любани брызнули слезы: