Тогда он опустил руку ниже и погладил ей живот. Тут она уже промолчала.
В общем, когда Дмитрий, не спеша и не мешкая, добрался до главного предмета вожделений, Любаня была уже так горяча и так дышала, что он совсем перестал бояться. Она ждала — когда... А он все гладил и целовал ее, уже прислонив свое оружие к главным воротам. И тогда она все-таки спросила:
— Митя, а это больно?
Дмитрий задавил улыбку — ну откуда он-то мог знать!
— Да нет, маленькая, если очень хочешь, то совсем нет.
— Тогда давай скорей.
Дмитрий закрыл ей губы поцелуем и резко, сильно надавил. И (сам не ожидал!) довольно легко вошел.
— Мммы-х! — Люба вырвала губы, дернулась. — Больно! А говорил...
— Да все! Все! Дальше не больно! — Дмитрий сжал и придавил ее своей тяжестью. — Все уже позади!
Она молчит, тяжело дышит. Дмитрий подождал немного, пока пройдет первый шок, и начал тихонько двигаться, а она (видно, мамки научили!) стала осторожно помогать ему.
Больше всего Митю влекли в ней груди, большие и крепкие (у него в голове почему-то вертелось: как кирпичи!), и когда главное было преодолено, он переключил все внимание на них. Что и не замедлило сказаться.
— Что это? — недовольно спросила Люба.
— Что?
— Потекло что-то...
— Это так... Так все кончается... Понимаешь?
— Что, уже все?!
— Все...
Люба была явно разочарована:
— А дальше что? Спать?
— Ну что ты! Сейчас все снова! Поди вон только обмойся, и...
— Да?! А я уж подумала — что ж это... Ну, коли так...
* * *
Наутро Кориат, опохмелившись с большого бодуна и нырнув в холоднющий уже пруд, почувствовал себя заново родившимся. Он победителем уселся за столом и весело оглянулся вокруг: с кем коротать время до выхода молодых?
Вчера вечером он заманил-таки ту глазастую, грудь полочкой, боярыню в укромный уголок. Муж ее так быстро нажрался и съехал под скамью, что Кориат не успел с ним не только подружиться, что всегда делал прежде, чем соблазнить жену, но даже познакомиться. Когда он вытащил дебелую красавицу в хоровод и спросил ее на ушко: где муж? — она горестно кивнула в сторону стола: «Вон, под скамьей», — и горько расплакалась у него на плече. Пока он успокаивал ее, они подружились настолько, что прижались друг к другу в хороводе и до самой ночи играли в переглядушки и ловили руки друг друга под столом, и потом... »Эх, хорошо все-таки на чужой свадьбе гулять!»
Дело в том, что и потом, когда боярыня, огрузневшая и обмякшая, сразу после любви мирно уснула, Кориат снова побрел... Вдоль по бестолковой... И набрел еще на одну, гораздо моложе и шустрей...
И теперь он чувствовал себя не совсем уютно, потому что сейчас к столу должны были выйти и боярыня, и та молодайка, не то сотникова, не то тиунова... Ну, в общем, чья-то жена, востроглазая, красивая и такая шустрая, что Кориату делалось жутковато и несколько не по себе, когда он вспоминал этот свой с ней последний (пока!) подвиг.
Однако в мозгу стучало и другое: «Это же все твои личные, обычные, жеребячьи дела. А ведь у сына твоего — любимого! — свадьба! О ней бы тебе думать, о результатах ее, о дальнейшем устройстве и сына, и его семьи».
Но нетрезвые уже думы (да что там уже! И еще — тоже!) не хотели переключиться на серьезное, вились вокруг вчерашних приключений... Дело в том, что сразу двух за одну ночь он еще не соблазнял. Потому и сел за стол петухом и смотрел вокруг себя этаким чертом: «Ух! Годков уж к полусотне, а могу! Есть еще силенки!..»
«Да, на чужой хорошо...» — он вспоминает свою свадьбу. Вторую. С «длинношеей». Тогда у него Маша день и ночь перед глазами стояла, тогда он вообще никого видеть не мог.
«Да какого черта! Опять сейчас напьюсь... А ведь я отец — нельзя. И к тому же, ну что — Маша? Она мне вон какого сына подарила! А я ей вон какую невестку. Эх, Маша! Ты бы такой невестке порадовалась. Вся в тебя — умничка, добрая, небалованная...»