Но и другое стукнуло: «А вдруг не обрадовалась бы? Девятнадцать лет прошло! И знал ты ее всего неделю... Откуда тебе знать, что бы ей понравилось?»
И настроение поплыло вниз, и он отбросил сразу все серьезные рассуждения, как Кориат только умел их отбрасывать, и переключился на происходящее.
А происходящее двигалось неспешно своим чередом. Боярыня уже чинно сидела недалеко, наискосок, рядом с усиленно что-то пытающимся сообразить мужем, смотрела обиженно перед собой. Второй, молодой (как хоть ее звали-то?!) пока не было.
Разговор за столом тек вяло — с похмелья все, да и молодых следовало дождаться. Но молодых до полудня даже по обычаю не полагалось, так что еще часа полтора-два приходилось коротать. К тому времени стол должен быть налажен, этим занимался тамада (тогда, и у литвин он назывался, конечно, не так, но мы не знаем — как), а он за ночь, не без помощи Кориата, полностью вышел из строя. Это с ним, оказывается, Кориат охмурял двух молодаек сразу и выбрав себе лучшую, отвалил, а тамаду, веселейшего, остроумнейшего тиуна Любартова Пашу, бросил на вторую, которая за ночь так измочалила и его, и себя, что поднять их, даже пинками мужа этой красавицы, было пока совершенно никак! Кориат даже позавидовал: надо было с этой оставаться! — а потом махнул рукой: всех не перее...!
Он все чаще поглядывал на боярыню, разгораясь, но все-таки застили заботы: ведь не простая это свадьба, не друга, не кума, где можно покотовать, да свалить. Ты тут отец, ты тут свекор, ты тут вообще лицо важнейшее, с морем обязанностей, такой персоне до кобеляжа ли?!
«Ради сына любимого не хочешь остепениться!.. А Любаня? Ведь это твоя находка, любовь твоя! Что ж ты, старый козел, о ней забыл совсем! Ведь это два самых дорогих тебе человека! Подумал? А тут и думать нечего! Конечно, самых! Самых-самых! Так что же ты о них не думаешь? А только о бл...х. Да-а-а... Но что о них думать? Что тут надумаешь? Думай, не думай — все само собой определяется. Дедово наследство нельзя упускать? Нельзя! Значит, пусть тут пока... Да и Дмитрий себя тут хозяином чувствует, Новогрудок ему чужой. А уж мою долю я всю — ему, это он знает. А пока... Вот Любаня поймет ли? Надо самому ей объяснить — тогда поймет. Обещал ведь в самостоятельные княгини, а тут...
И тут вышли молодые. Поднялся гвалт. По столам понесли кувшины и новую перемену блюд. Молодые прошли и сели на свои места. Отца Ипата не было, он тоже закувыркался где-то с проповедью любви пьяной грешнице, и Кориат оказался рядом с сыном. Он украдкой, незаметно, внимательно рассматривал детей, особенно Любаню: как она теперь, превратившись в женщину, жену, княгиню?
Дмитрий степенно, по-хозяйски вел и усаживал жену, поддержал под локоть, пошептал чего-то на ухо. Люба в новом, легком кокошнике, свободном зеленом платье, оглянулась весело, равнодушно скользнула взглядом по Кориату, как не узнала, и тоже пошептала что-то с улыбкой на ухо Дмитрию. Доверительно так, по-свойски...
Кориат вскипел: «Ишь ты, деловуха! Не узнала! Я тебе что?! Не отец?!» Он даже не мог себе объяснить, что это, почему он взбесился. Наверное, привык уже, что она отличала, любила... А уж не заметить! Да, пожалуй, это была ревность.
«Шепчутся... Как голубки. Значит, за ночь не только познакомились, но и подружиться успели. Что там вчера отец Ипат (кстати, куда он запропастился?) говорил: я их в момент подружу! Как он смог так их подружить, жирная морда! Сами-то они никогда бы так быстро...» — Кориат упорно ловит Любанин взгляд и не может поймать, она скользит глазами равнодушно и что-то тихо говорит, говорит, говорит Дмитрию.
«Чертов монах! Уже свое государство! Сами! На отца уже ноль внимания! Ах ты, Люба-Любаня, сиротка несчастная... Как кричала: Михаил! Михаил! А теперь нос воротит...»
И тут, наконец, здравый смысл вместе с глотком холодного кислющего кваса возвращается к нему.
Эмоции вместе с хмельным расслабленным настроением, с обиженной физиономией покоренной вчера боярыни, с наглыми намеками появившейся-таки (как же все-таки ее зовут?) молодайки, отъехали, отскочили, потухли. Князь сидел во главе стола, подперев щеку кулаком, и вид его был так торжественно задумчив, что в зале даже тише стало, боялись помешать княжьей думе.
«Чего беспокоишься? Тебе радоваться надо, а ты бесишься, ревнуешь. Как сопляк несмышленый. Как уж они смогли, но подружились, и слава тебе, Господи! Ведь это ж дети твои! О чем они? Неужели о делах уже? Похоже. Спрашивает, спрашивает, а он отвечает, хмурится, думает... Не детские, видно, вопросы... Да-а-а... Дети. Умные и серьезные. А что ты им, умным и серьезным, от себя можешь предложить? Обещания? Все давно привыкли к тому, что Кориат обещает. То от себя, то от Олгерда. Но все привыкли и к тому, что обещаниям этим цена — тьфу! Да он и сам об этом знает... Однако поговорить надо... А то уходят из рук, явно уходят...»
Он наклоняется к сыну:
— Ну, чего шепчетесь, от отца таитесь? Дмитрий взглядывает на него удивленно:
— Да ничего особенного... А что на весь дом кричать?
— Ну, не кричать... Но хоть мне скажите, о чем вы таком важном, очень уж серьезно глядите, за столом так не стоит... — и видит прямо на него уставленные, не ожидающие и не ласковые, как прежде, а изучающие, с вопросом, глаза Любы. Она и говорит:
— Дмитрий мне объясняет, как жить будем. Я ведь думала, что мы с тобой... У тебя... — она запинается, — а оказывается, нам к деду его придется ехать?
Кориат мнется смущенно:
— Понимаешь, Люба... Дед его силен и богат... А Дмитрий — его единственный наследник... Такое наследство терять жалко. Да просто глупо. А у меня в Новогрудке наследников уже поднабралось, знаешь... Конечно, после моей смерти Дмитрий получает все, он мой прямой, я в завещании все опишу... А пока... Ты не подумай, Любаня, что отказываюсь! Хотите — поедем! Я там все для вас устрою достойно! Только ты его спроси, захочет ли? Он ведь у деда вырос, привык... И столицы моей не любит почему-то, с детства.
— Полюбишь тут, — усмехается Дмитрий, — когда на тебя из-за каждого угла с ножами лезут.
— Ну уж... Когда это было, а все помнишь.
— Да нет, это я так, к слову. А в Новогрудок я, конечно, не поеду. Кто я там? У тебя там семья, хозяйка (Дмитрий подчеркнул голосом), — дети, челядь... Все для тебя, для семьи твоей обустроено... А мы как там? Куда? У деда я хозяин, а у тебя...
— У меня тебе бы тоже стоило хозяином пожить. Чтобы люди к тебе попривыкли, узнали. Чтоб потом в случае чего не как снег на голову... Со своим уставом в чужой монастырь.
— Вот-вот, в чужой...
Кориат понял, что сплоховал немного, но теперь уже делать нечего:
— Но когда-то же надо приобщаться!
— Успею еще... Ты ведь не старик.
— Да мало ли что случиться может!